«Самуллийский волк» - седьмой выпуск Антологии, изданной Ассоциацией деятелей культуры Азербайджана «ЛУЧ». Антология включила в себя два раздела – «проза» и «поэзия», в которых наряду с произведениями уже известных авторов присутствуют и произведения дебютантов.
ПРОЗА
ПЕРЕЛЕТ (рассказ)
- Ну, разве это бизнес-класс?!
Мужчина недовольно дернул шеей в белоснежном воротничке и брезгливо оглядел салон. Вздохнув, посмотрел на свои холеные пальцы с аккуратно подпиленными ногтями.
- Пресса, - прошептала, испуганно шелестя утренними газетами, похожая на встревоженную бабочку стюардесса.
Он окинул ее взглядом, задержавшись глазами сначала на пухлых губах, затем на узкой талии и, покачав головой, с одолжением принял у нее из рук газету. Все еще хмуря брови, пробежал глазами по первым полосам, рассеянно просмотрел спортивные новости и небрежно бросил газету рядом.
Скрестив руки, снова дернул шеей, ослабил галстук, сцепил пальцы и, слегка вытянув губы, оглядел пассажиров.
Самолет был старенький, внутренней линии. Почему его поставили на этот рейс, было не совсем ясно, как и то, что «сухарик», как он называл про себя сухощавую администратора офиса, не предупредила его об этом. И все это теперь раздражало его вдвойне.
Понаблюдав за малочисленными пассажирами, он пришел к заключению, что некоторых в последний момент просто пересадили в бизнес-класс, чтобы продать побольше билетов на второй салон. И чем больше он рассматривал сидящих в первом ряду похожих на альпинистов парней, все еще молча возившихся со своими грязными, видавшими виды рюкзаками, тем больше усиливались в нем эти «подозрения».
Сзади «альпинистов» сидела девица в абсолютно бесполезных в салоне круглых солнечных очках и улыбалась силиконовыми губами чему-то, доносящемуся до нее из плотно заткнутых в уши наушников. Он оглядел ее неподвижный профиль и перевел взгляд на увлеченно рисующую что-то девчушку. Сидевшая рядом с ней женщина, по всей видимости мать девочки, усиленно выбивала что-то на своем мобильном телефоне. Он недовольно нахмурился, представив себе то хныканье и скандал, на который способны эти маленькие и в молчаливом состоянии похожие на ангела создания. Почувствовав его взгляд, мать девочки отняла глаза от дисплея мобильного и строго взглянула на него. Он встретился с ней глазами и кивнул. Она ответила ему тоже кивком, мельком взглянула на рисунок девочки и продолжила выдавливать что-то из своего телефона.
Стюардесса-бабочка вновь подпорхнула к нему.
- Воду, кофе, чай, вино, пиво? - боязливо перечислила она.
Он вздохнул, нехотя поставив ей и самолетику маленький плюсик за то, что хотя бы напитки предлагаются до старта. Снова вздохнул, вспомнив последний перелет через океан в первом классе первоклассной авиакомпании. Поставил плюсик себе за собственную терпимость, чуть не охнул, подумав о том, что простота действительный признак его личного обаяния, и только затем разрешительно кивнул ей.
Она обрадовалась и заулыбалась ему так, словно он одарил ее огромным жирным плюсом, который теперь в корне изменит всю ее жизнь, и кто знает, быть может, скорее, чем она сама того ожидает, перебросит в другую, более престижную авиакомпанию и воздушную линию. Но появившиеся на мгновение золотые искорки в ее глазах тут же исчезли, натолкнувшись на недовольный взгляд капризного пассажира.
Он еще раз мотнул головой, пробурчав ей вслед:
- Ну, разве это...
Запах дорогих духов ворвался в салон c вошедшей женщиной. Он пошевелил носом, повел плечами, повернул голову и застыл.
Она. Та самая. Такая, о которой обычно мечтают такие обаятельные, как он. От корней волос до самых каблучков ее обуви. И какой обуви! Только он, проработавший всю жизнь в сфере моды и дизайна, способный отличить эксклюзив от хитроумных подделок, смог тут же почувствовать марку. Она была словно для подиума, престижной презентации, для всего, чего угодно, но только не для этого смехотворного бизнес-класса малопрестижной авиакомпании.
Он дернул шеей, убрал газету, втянул живот, насколько это было возможно сделать сидя в кресле, выпрямил спину и выпятил грудь. Она улыбнулась, обдав его взглядом, от которого он зажмурился, как кот на неожиданно хлынувший на него солнечный свет. Вскочил, засуетился, помог ей с верхней одеждой, незаметно щупая материал и довольно улыбаясь своему «беспромашному» чутью. Купаясь в ее лучезарной улыбке, помог занять место, стараясь не обращать внимания на искоса брошенный на него удивленный взгляд матери девчушки.
Самолет набрал высоту и затрясся. Он слабо вслушивался в слова пилота о встречном ветре, атмосферном давлении, длительности полета и погоды там, куда направлялся. Его больше не раздражали ни грязные рюкзаки «альпинистов», ни хныканье девчушки, которая захныкала все-таки, но быстро успокоилась, как только мать заткнула ей уши такими же наушниками, как у сидящих впереди них силиконовых губ. И девчушка так же, как и мать, начала выдавливать что-то из розовой пластмассовой коробки, к которой тянулись длиннющие провода этих самых наушников. Он не понимал, что он ест и пьет, лишь мельком отметив про себя скудность и убогость предложенной еды по сравнению... по сравнению... Ну, какая теперь разница по сравнению с чем, когда он видит так близко ее глаза, волосы, этот направленный только на него сумасшедше нежный взгляд, чувствует этот сводящий его с ума запах. И может наблюдать за тем, как бережно она откусывает от черствой самолетной булочки кусочек, как держит бокал. Как нежно касается его, стараясь убрать что-то с его щеки. Он плохо соображает и вообще ничего не понимает, как и то, что именно она убирает с его лица. И рассказывает ей. Рассказывает ей о себе. Рассказывает все. И про свой бизнес, и про дочку в Австралии, и сына в интернате в Бельгии, и про жену, у которой бизнес в Канаде. И про одиночество. То самое, которое гложет и постепенно разрушает его. Вот, вот если бы. Только вот это «если бы».
Она позволяет ему взять ее за руку. О, этот дивный запах и безупречный маникюр и эта нежная кожа рук, не знающих работы... Да, кстати, почему у нее...
Но, опять эта волна...
А это что?
- Приземляемся скоро, - стюардесса-бабочка опять испуганно смотрела на него, - нужно пристегнуться.
Она забрала у него из руки стакан. Он беспомощно смотрел на пустое кресло рядом. Неужели все почудилось, неужели ничего не было?
Стюардесса хлопотливой бабочкой уже порхала между креслами, расточая ласковые улыбки. Он сидел, тупо уставившись в спинку находящегося впереди него кресла. Самолет вздрогнул и задрожал. В такт ему задрожали стаканы на подносе у стюардессы. Он взглянул на нее. Она замерла в проходе, словно ожидая чего-то. Он выгнулся из-за кресла и взглянул вниз. Под ногами у нее лежала надкушенная булочка и, видимо, увидев ее только сейчас, она ждала удобного момента с тем, чтобы нагнуться и подобрать ее, не опрокинув при этом поднос с собранной посудой. Не понимая сам, с какой целью, он вдруг встал, забыв выпрямить спину и втянуть живот, подобрал надкушенную булочку и аккуратно опустил на ее поднос.
Она изумленно смотрела на него, пока в ее карих глазах не появились золотистые искорки и впервые улыбнулась ему своей, настоящей, незаученной для пассажиров улыбкой. Улыбкой, которая окатила его, уложив опять на кошачью подстилку под солнцем. Самолет вновь тряхнуло, они чуть не упали друг на друга. Она испуганно попросила его сесть и поспешила из салона.
- Молодец, - сказал ему кто-то знакомым глухим голосом, как только он вернулся на свое место и пристегнулся, - только на этот раз на могилу мою сходи, ешшек баласы!
Он испуганно тряхнул головой, слегка охнув от жесткой посадки.
- Это все ветер, - сказала громко мать девчушки.
Он вяло встал, принял из рук «бабочки» свое пальто, так же вяло улыбнулся и вышел из салона.
Сильный ветер обрушился на него на трапе и, основательно тряхнув его, выбросил перед минибусом, где его уже ждали.
Они переезжали.
Все время.
Всю жизнь.
Из города в город.
Из одной страны в другую. Задерживаясь везде ровно столько, сколько это представлялось нужным тем, кто определял их новое местопребывания.
Он, сосредоточенно нахмурив брови.
Она, не вдумываясь в логичность очередного служебного назначения мужа и позабыв о собственной карьере.
Он следовал туда, куда ему говорили.
Она сопровождала его.
А по пятам за ними крался... Ремонт.
Многоликий и разнорабочий, дешевый и дорогостоящий, долгий и затянувшийся, иногда скоропостижный. Евроремонт, косметический ремонт, отделочный, переделочный, с укладкой кафеля или ликвидации стены, которая после длительных или, в зависимости от местных условий, «быстрых» бюрократических процедур определялась под конец, как «ненесущая». То есть та, которую можно снести без ущерба для конструкции всего здания.
Сами они никогда не делали ремонт, но дружно решили, что в тот день, когда это понадобится их перевалочной, как они называли квартирку той страны, которую с годами все экзотичнее было определять «домом», просто продадут ее и купят другую, где не нужно будет делать ремонт: ни косметический, ни капитальный, никакой.
Но до его пенсии еще не так близко и поэтому они продолжают передвигаться из города в город, из страны в страну.
Он, теряя волосы и зубы, с озабоченной с юношества душой за судьбу человечества.
Она, стиснув новые коронки и тщательно закрашивая седину, озабоченная незначительным, все равно с высоты какого полета и какой авиакомпании на это смотреть.
Они переезжали.
С годами все молчаливее.
Из города в город.
Из страны в страну.
Из одной квартирки в другую, по соседству с которыми лишь с нарастающей настойчивостью кто-то все время стучал, сверлил и ломал, достраивал, перестраивал и строил.
Она привыкла просыпаться по утрам не от яркого солнечного света, а от стука молотка или сверлящего где-то у самого виска звука дрели. Как обычно не могла сразу определить и время, потому что опять же в зависимости от страны соседи начинали и заканчивали стучать и сверлить в своих квартирках в разное время суток. Если же ничто ее не разбудило, то она вскакивала, как ошпаренная, твердо уверенная в том, что та стена, которая в бумажках соседей, опять же в зависимости от местных условий и нравов, либо размахиваемых перед носом с убедительными словами на повышенных интонациях, либо торжественно вывешенных у входа в дом, названа «ненесущей», на самом деле в последний момент оказалась именно несущей. Но, успокоив ее, вначале неуверенно, а затем с нарастающей силой, кто-то вновь начинал стучать. И она вслушивалась в звуки ломающегося и строящегося, пытаясь определить, где сверлят – слева или справа.
Так проходил день.
Потом еще один,
Складываясь в недели,
Месяцы,
Годы.
Они противостояли преследующему их ремонту.
И пока муж решал глобальные, как он сам считал, проблемы, живя большей частью в самолетах и гостиницах, она занималась бытовыми, в частности подыскивая временами и новое жилье. В районах, которые только что построили, в исторических центрах, где запрещается вообще что-то менять, и там, где все от работников фирмы по аренде до соседей, методично отлавливаемых ею на лестничных пролетках, свято клялись, что все, что можно, уже отремонтировали.
Но все начиналось заново. И если не сверлили и не стучали в самом доме, то прямо напротив него на следующий же после переезда день, появлялся экскаватор и начинал копать. И опять же, в зависимости от общепринятых правил в данном отдельно взятом пространстве, либо приходилось гадать месяцами, что откапывают угрюмые рабочие, либо рассматривать щиток с планом и прикидывать в уме, сколько времени будет еще грохотать на самом деле.
Она отчаялась.
И решилась снять домик на окраине того самого города, куда их перебросили незадолго до того, как перекинуть опять. Скрепя сердце и убеждая себя в том, что стресс вождения с неписаными дорожными правилами и с явно научившимися вождению на компьютерных гоночных играх горе-водителями из данной деревеньки в город, все же лучше, чем преследующий их вечный ремонт.
Собственная урбанизированность как-то интересовала ее при этом меньше всего. Поэтому на вопрос мужа, сможет ли она, выросшая в городе и прожившая большей частью в центральных районах различных городов мира, жить в деревне, сказала, что это лишь выдумки перфорированного сознания. Муж внимательно взглянул на нее и как обычно согласился, так как проблема была не из глобальных, а следовательно вне его компетенции, но, не выдержав, добавил:
- Интересная комбинация, конечно, а разреши поинтересоваться: перфорированного чем?
- Дрелью! – злобно ответила она.
Научившись сдерживать себя за долгие годы работы в сферах сверхчувствительных и контекстах весьма нестабильных, он с достоинством взял тогда утреннюю газету, вскинул брови и, нахмурившись, ткнул пальцем в переднюю полосу с цветными фотографиями и заголовками.
С молчаливым укором и без комментариев, демонстративно оставив на видном месте, улетел в очередную командировку.
Они переехали и в ожидании следующего назначения впервые зажили без ремонта.
Он, больше не отсыпаясь после командировок в рабочем кресле.
Она, просыпаясь не от стука молотка или звука дрели.
Теперь ее будили сны.
Черно-белые и цветные.
Красочные и серые.
С запахами и без.
Сначала ей снился дом, в котором соседи по очереди делали друг у друга ремонт, чтобы никому не обидно было оттого, что у кого-то стучит чуть дольше или кафель чуть подороже. И так все ладно у них получалось, что даже звук дрели и стук молотка были чуть ли не убаюкивающими.
Только что-то случилось потом, то ли с поставками, то ли еще с чем-то, но сначала один сосед подменил стройматериалы, потом другой сказал, что раз он столько времени ремонтирует квартиру соседа, то теперь здесь и останется жить. На это тот, которому квартира принадлежала возмутился и сказал, что он этажом ниже жить не собирается. Под их шумок верхние соседи начали по ночам вырезать ножницами огородные участки нижних и складывать на своих балконах. Воспользовавшись тем, что по ночам у них кто-то околачивается в огороде, нижние соседи в свою очередь начали воровать паркетные полы верхних и укладывать их на месте вырезанных огородов. Под утро кто успевал, тот забегал в какую-то квартирку, кто-то выпихивал ремонтирующих соседей, а кто-то не впускал законных владельцев в дом. Жильцов становилось все меньше и меньше, а она просыпалась с тяжелой головой и невыспавшаяся.
Потом ей снилось, что страны, в которых они жили последние двадцать лет, сговорились и тоже решили сделать ремонт друг у друга. Теперь в ее снах все уничтожалось и ломалось. Сгоряча сносились и только что построенные дома. А иногда о живущих в них людях вспоминали только после того, как все уже снесли. Потом, конечно, страны извинялись друг перед другом и говорили, что получилась ошибка и не тот дом снесли, в который целился бульдозер. Каждая страна в той, где решила сделать ремонт, обещала все сделать получше, покомфортнее и посовременнее, с учетом всех подписанных строительных принципов, но для этого прежде всего нужно было все сравнять с землей. Так они и сделали. А когда все сравняли с землей, то никто уже не знал, кто он, где он, в какой стране, где что начинается и где заканчивается. И собрались тогда все у того самого дома, в котором соседи первыми решили сделать ремонт друг у друга. И начали размахивать руками, и так кричать, что она подушку на голову натянула. Только отняли у нее подушку и заставили выслушать все. И про надежды на лучшую жизнь, и про обещания, и про то, что теперь все надо начинать заново. А живущие на верхних этажах дома, покосившегося от ругани или от чего-то еще более существенного, мирно поливали на балконах выращенный на сворованных землях урожай. И то ли раскачали перекосившийся дом, то ли не выдержал он верхнего сворованного огорода, то ли стянутыми паркетными полами попали ему митингующие в самую что ни на есть сердцевину, а только рухнул дом. И с таким грохотом, что вскочила она с кровати и бросилась к окну, открыла его и изумилась спокойному пейзажу сонной деревеньки.
А потом вернулся и муж из командировки, чтобы переодеться и уехать опять. И все было бы нормально. Только прилег он на полчаса отдохнуть и тоже вскочил, как ошпаренный. Вгляделся в нее, невыспавшуюся,. с темными кругами под глазами, презрительно вслушался в тишину дома, пристально, словно впервые, вгляделся в непроисходившее за окном и высказал вслух то, о чем молчал уже двадцать лет.
Принял душ, надел свежее белье, взял запасной заранее упакованный чемоданчик, потом вдруг сел, схватился за голову и замычал что-то о том, что вряд ли возможно спасти человечество, как в единичных экземплярах, так и объединенных регионально, экономически, политически и еще как-то «ически», всплакнул, высморкнулся и улетел на очередную конференцию, пообещав то ли ей, то ли себе, что больше никогда не будет отсыпаться между командировками не в рабочем кресле.
И осталась она одна в этой тишине, ожидая, когда кто-либо позвонит в дверь или отправит на телефон сообщение. Она даже почту электронную проверила, а потом вспомнила, что есть еще и обычный почтовый ящик, о существовании которого она все реже вспоминала. И поспешила она к этому ящику. Обычному голубому, такому, каким запомнился с детства. Только не было больше ящика, а вместо ящика была какая-то дырка в стене, правда, в металлической рамке. А под дыркой этой сидела бабушка. Хорошенькая такая, с румяными щечками. И продавала бабушка, как и все бабушки, яблочки. Села она рядом с ней, а та вдруг и спросила:
- Что не спится, милая?
- Не спится, бабушка, - ответила она, даже не удивившись тому, что старушка об этом знает.
- Это все стены, милая.
- Какие стены?
- Да, в деревне все знают. Поэтому дом только городским и сдают. Тут наружные стены в полкирпича.
- Как это?
- А так это! В таком доме спать нельзя! Стандартные стены ищи, милая, стандартные.
И махнула рукой бабушка, показывая в сторону города, и исчезла. А она посидела еще немного под дыркой в металлической рамке, гадая, как оттуда достать почту, а потом собралась и поехала в город, строго следуя несуществующим дорожным правилам и объезжая припаркованные на протяжении всей дороги машины.
А по дороге, как ответственная за мелкие проблемы, поняла она, что во всем виноват этот дом и деревня, где никто не делает ремонт, разъезжая на машинах по деревенским улочкам без водительских удостоверений. И заехала прямо на машине в первую попавшуюся на глаза фирму по аренде недвижимости. И войдя, сказала, что снимет дом где угодно и в каком угодно районе, лишь бы стены были стандартные.
И развели руками на фирме, удивляясь такому условию, и сказали ей гордо, что не только в городе, но и по всей стране, как и в других странах и городах стены стандартные. И главное это не стены стандартные в полтора кирпича, а материал и еще рамки оконные, и еще очень много всего.
И выслушала она внимательно все подробности последних строительных и архитектурных нововведений в сфере звукоизоляции, прочности и сейсмической стойкости наружных, несущих, перегородочных и еще каких-то там стен, и настояла на том, чтобы снять самое что ни на есть стандартное из самого что ни на есть общепринятого.
Переехала она в тот же день, как обычно до того, как муж вернулся из командировки, гордая тем, что вовремя приняла меры по сохранению сбалансированного молчания их двухстороннего сосуществования в рамках тандема со старомодным названием «семейная пара».
А на следующее утро проснулась она от звука дрели. И определяя, слева или справа сверлят соседи, поняла вдруг, что выспалась без мучивших ее в последнее время сновидений.
И, слегка вздрогнув от обрушившегося на нее грохота яростно разбираемой по кусочкам где-то слева стены, поглотившего происходящее и непроисходящее за окном дома с наружными стандартными стенами, с облегчением вздохнула.
Недовольно ворча, обшарпанный и местами покрытый ржавчиной трактор привез песок и свалил его кучей на мелкую гальку. Так же ворчливо, словно жалуясь управляющему им пареньку в оранжевой кепке, выдохнул небольшое черное облако и, оставив за собой запах солярки, медленно отъехал.
Сидевшие на прибрежных скалах рыбаки, как по команде, повернулись снова к морю и, вслушиваясь в истеричный крик чаек, с деланным равнодушием уставились на покачивающиеся на соленых волнах поплавки. Сидящая неподалеку от них на раскладных переносных стульях пожилая пара продолжила с тем самым аппетитом, который пробуждает лишь свежий морской воздух, методично уничтожать приготовленные дома бутерброды. Лишь женщина, прежде чем откусить еще один кусок, слегка сморщила нос от запаха солярки и, неодобрительно оглядев свой выпирающий из обтягивающей его водолазки живот, вздохнула.
С мягким шелестом на импровизированную стоянку въехал еще один автомобиль и остановился, удачно вместившись между другими машинами. Сидящие на скалах тут же снова развернулись и напряженно уставились на только что припаркованную машину. Увидев вышедшего из нее высокого седоволосого мужчину в длиннополом пальто, снова равнодушно отвернулись.
Седоволосый мужчина некоторое время неподвижно стоял рядом с закрытой дверцей, бесполезно пытаясь отогреться под лучами январского солнца. Вдохнув побольше воздуха, оглядел сначала тянущиеся параллельно побережью небольшие домики с участками, неумело и кое-как отгороженными от всего остального всевозможными, от ржавой сетки до резиновых колес, приспособлениями. Затем сидящих на скалах, словно птицы в гнездах, рыбаков. Думая о чем-то своем, он вновь потянулся к дверце машины, но вспомнив, что уже закрыл ее, медленно отвернулся и направился к морю.
Длинные полы его черного пальто развевались в такт большим шагам. Он приблизился к оставленной трактором куче песка, с интересом рассмотрел ее, слегка пожал плечами и отошел, перешагивая через словно разбросанные кем-то, застигнутым врасплох здесь на берегу, обкатанные волнами морские гальки. Подняв голову на ворчащий нарастающий шум, увидел приближающийся к нему непонятно откуда взявшийся прямо на берегу маленький пикап. Остановившись неподалеку, смешной грузовик нетерпеливо фыркнул и затявкал. Присмотревшись, под натянутой на открытый кузов зеленой сеткой он увидел две любопытные собачьи морды. Одна, молчаливо изучающая его морда огромного черного пса. Другая, счастливая и готовая благодарно облизать его за любой жест внимания, тявкающая мордочка маленького с палевой шерстью щенка, отчаянно машущего ему хвостиком.
Степенно выйдя из кабинки пикапа, маленький щуплый мужичок в голубой вязаной шапочке с прилипшей к губам сигаретой вначале важно кивнул ему, затем деловито убрал сетку. Большой пес тут же спрыгнул вниз и, оказавшись в два прыжка рядом с седоволосым, обнюхал его обувь, и тут же вернулся к машине до того, как хозяин успел его подозвать. Щенок нетерпеливо смешно суетился в кузове, пока мужичок не взял его бережно на руки и не опустил вниз. Подпрыгивая, как резиновый мячик, щенок тут же понесся навстречу морю и с той же прытью обратно, когда до него попыталась дотянуться первая мягко накатившая на берег волна. Безразборчиво обнюхивая все попадающееся на его пути, звонко тявкнул и бросился к скалам, с которых на него искоса взглянули рыбаки, затем к небольшому бугру, отделяющему берег от верхних дачных построек, и под конец вскарабкался на морские камни, неровной цепочкой уходящие в море, и отсюда тявкнул в сторону рыбаков, как бы приглашая их перебраться на лучшее место.
Мужичок достал грабли и начал утрамбовывать песчаную кучу. Закончив работу, прислонился к кузову, сплюнул прилипшую к губе папироску, достал новую и нетерпеливо зашарил по карманам. Наблюдавший за щенком седоволосый мужчина перевел взгляд на него и медленно подошел к пикапу. Получив молчаливое согласие, прислонился к кузову, одновременно протянув ему вместе с зажигалкой и дорогие сигареты. Мужичок взял сигареты, с интересом рассмотрел их, затянулся своей дешевой папироской и заботливо вернул обратно сигареты и зажигалку. Седоволосый едва заметно усмехнулся и, вытянув сигарету, тоже закурил. Некоторое время они просто молча щурились на нависшее над морем солнце, наблюдая за резвящимися на пустынном берегу собаками.
- Смоет, - нарушил молчание седоволосый, кивнув на утрамбованную песчаную заплатку.
Мужичок согласно кивнул.
- Давно возишь? – спросил седоволосый.
- Выравниваю, - ответил мужичок сиплым голосом, снова сплюнул и добавил: - Там много. Хотят камни отсюда. А здесь песок будет.
Седоволосый опять едва заметно усмехнулся, выбросил наполовину выкуренную сигарету и сказал:
- А в горах снега мало.
Мужичок снова кивнул и равнодушно сказал:
- Подвезут.
Седоволосый усмехнулся и медленно отошел. Пройдя несколько шагов, повернулся и, окинув взглядом все еще щурящегося на солнце в голубой вязаной шапочке мужичка, громко спросил:
- А если оставить все, как есть?
Мужичок приложил вначале ладонь козырьком ко лбу, пытаясь вглядеться в седоволосого, затем отнял ладонь от лица, широко развел руками, округлив глаза и как бы удивляясь человеческой глупости в целом, затем пожал плечами, вздохнул и махнул рукой, словно приглашая седоволосого не забивать себе голову неразрешимыми проблемами.
Седоволосый впервые широко улыбнулся и тоже поднял руку в ответ, как бы соглашаясь с его «доводами».
Побродив немного по берегу, он взобрался на одну из глыб уходящей в море каменистой цепочки, поискал глазами щенка с его большим черным другом и, не найдя, повернулся лицом к морю. Мужичок в голубой вязаной шапочке закинул грабли в кузов, затем влез сам, закрепил их и, спрыгнув, прошел к кабинке пикапа, бросив искоса взгляд на копошащегося на одном из «участков» щенка.
Черный пес терпеливо ждал его у небольшой прорехи самодельной ограды, через которую щенок пролез внутрь. Зевнув, он тряхнул своим большим сильным телом. Малыш в последний раз обнюхал посаженное в наспех огороженном пространстве и, подняв лапку у облюбованного растения, выполз обратно. Все так же подпрыгивая от нетерпения, помчался вновь куда-то, увлекаемый всевозможными запахами и продолжая носиться по берегу с той прытью, на которую способны молодые здоровые щенки. Черный пес, высунув язык и тяжело дыша, старался держаться рядом, отставая лишь для того, чтобы в два-три больших прыжка снова оказаться вместе с малышом. В очередной раз резко сменив направление, щенок вдруг бросился к песчаному бугру, из-за которого, осторожно виляя хвостом, вышла бездомная собака. В несколько прыжков черный пес тут же оказался рядом с радостно подпрыгивающим щенком.
Некоторое время, не обращая внимания на радостную возню малыша с палевой шерстью и чувствуя на себе взгляд повернувшегося в их сторону одиноко стоящего на камнях седоволосого мужчины, он словно изучал неожиданно появившуюся псину. Но новоиспеченный с коричневой шерстью друг малыша, который к тому же в два раза меньше его, так льстиво и униженно вилял хвостом, подобострастно опуская морду вниз, что способная в мгновения ока разорвать его на части черная громадина нехотя отдала свое молчаливое разрешение.
Они стали резвиться втроем под январским солнцем на скалистом пустынном берегу с обкатанной морской галькой, который должен был превратиться в песчаный к началу летнего сезона. Но щенок вдруг начал недовольно крутиться на месте, обнаружив, что так же неожиданно, как появился, снова исчез куда-то его новый друг. Обнюхав оставленные им на песке следы, он недовольно тявкнул, но, быстро забыв о нем, стал снова счастливо носиться по берегу. Черный пес все так же верно держал его в поле зрения и старался не отставать.
В их сторону иногда поворачивал голову мужичок в вязаной шапочке, который сидел в кабинке своего смешного грузовика и пытался разжевать черствый хлеб. На них оглядывались уставшие неотрывно наблюдать за мирно покачивающимися на волнах поплавками рыбаки. С улыбкой наблюдая за ними, закончившая трапезу пожилая пара аккуратно сложила свои нехитрые раскладные удобства в специальные чехлы и направилась к машине.
Щенок вновь радостно подпрыгнул. Вернулся его новый друг. Он сделал первые два радостных прыжка ему навстречу, предвкушая продолжение начатой и так неожиданно прерванной игры, но застыл на месте, остановленный лишь ему понятным предупредительно-коротким звуком, изданным нагоняющим его с тяжелым дыханием черным псом. Щенок завертел мордочкой, пытаясь учуять непонятное ему в позе напряженно вытянувшегося в сторону бугра черного пса, высматривающего за ним что-то, пока невидное ему и неясное его глупому щенячьему уму.
Из-за песчаного бугра, перед которым, все еще дружелюбно помахивая хвостом, стоял с льстивой мордой новоиспеченный с коричневой шерстью друг, и который казался ему горой, по одному вышли собаки. Сначала малыш их считал, но резкий короткий звук, изданный не меняющим позы черным псом, заставил его резко отскочить назад и искать укрытие в уходящих в море неровной цепочкой морских камнях.
Пожилая пара остановилась у машины. Рыбаки, натянув удочки, повернули головы в сторону собак. Черный пес стоял, не шевелясь, чуть ли не вкопавшись всеми четырьмя лапами в песок. Породистый пес, с одной единственной медалью, которую хозяин в вязаной шапочке бережно хранил в скрипучем ящике самодельного стола, один против своры бездомных собак. В свернувшемся у него на глазах черно-бело-коричневом собачьем клубке он уже чувствовал запах дворняжек, видел их смердящие пасти с лязгающими клыками и мысленно вгрызался в эту пеструю рычащую массу, позабыв обо всем на месте, кроме одного того, что малыш с палевой шерстью уже в безопасности.
Свора скалилась, рычала и лаяла, глумясь над его одиночеством. Огромный и беспомощный в своем одиночестве, он просто ждал того момента, когда пойдет на него первая волна этой бессмысленной слепой агрессии, стараясь лишь не упустить свой первый прыжок и укус, который он, пока еще не обессиленный подлостью и ехидством превалирующего большинства, может нанести. Обдумывающий лишь стратегию защиты, он, казалось, чувствовал на себе взгляд забившегося в прибрежные скалы щенка и стоящего на этих скалах мужчины с обувью, пахнущей чем-то неизвестным ему.
Противостояние затягивалось. Никто не решался отдать себя первым на растерзание черному псу. Что-то произошло затем в своре. Какое-то замешательство. И обдумывающий защиту огромный черный пес вдруг вытянулся вперед, учуяв в этом замешательстве еще один шанс. Первый, лающий уже некоторое время прямо ему в пасть, тоже учуял что-то в дрогнувших жилках его сильных, словно вкопанных в песок лапах, и попятился назад. Нехотя, все еще злобно огрызаясь, псы начали пока еще незаметное человеческому глазу отступление.
Седовласый спрыгнул со скалы и схватил первый попавшийся под руки камень, подумав в этот момент о том, что хорошо, что берег пока еще не совсем песчаный. Пожилая пара продолжала стоять у машины. Женщина сделала несколько шагов в сторону пикапа, в котором невозмутимо жевал хлеб хозяин обеих собак. Рыбаки выстроились в цепочку на скалах в ожидании начала собачьего боя, но некоторые из них уже спрыгнули вниз и тоже схватили валяющиеся у скал камни и деревянные палки.
Не ведая о происходящем у него за спиной, черный пес сделал первый бросок и лязгнул зубами воздух. Свернувшись в тот самый клубок, который ему виделся все это время, собачья свора покатилась впереди него, иногда оглядываясь назад и с ненавистью тяжело рыча. Перед тем как окончательно исчезнуть за бугром, в своре вновь произошло замешательство, и белый, начавший отступление первым, пес вдруг развернулся и сделал бросок назад. Свора затормозила, но резкие звуки выстрелов, неожиданно раздавшиеся из кабинки пикапа, поглотили команду вожака и прибавили лишь прыти отступлению. Оставшись наедине с черным псом, белый лаял и рычал, затем снова попятился, дрогнув под молчаливым напряжением готового разорвать его на части, но остающегося неподвижно на месте черного пса. Бросив в последний раз в его сторону глухое рычание неудовлетворенной боем злобы, он тоже исчез за бугром.
Черный пес наконец-то ожил и, переступая с лапы на лапу, оглянулся на выскочившего откуда-то, из только ему одному ведомому, укрытия и стремглав несущегося прямо на него щенка. Нагнав, малыш неожиданно высоко подпрыгнул и, добравшись до тяжело дышащей пасти верного черного друга, благодарно облизнул его. Затем с победным визгом запрыгал вокруг него и, совсем осмелев, затявкал в сторону бугра и даже сделал пару прыжков, словно пытаясь начать преследование убегающих собак. Но слышимый лишь ему одному звук, изданный черным псом, заставил его вновь остановиться и, недовольно подчиняясь, еще раз звонко тявкнув, он стремглав помчался назад, к смешному грузовику.
Вытащив пустые крючки, рыбаки пожурили друг друга, вновь насадили наживку и забросили удочки в море, устремив с деланным равнодушием взгляд на поплавки. Пожилая пара села в машину. Женщина что-то говорила, держась рукой за сердце, и бросила напоследок недовольный взгляд из окна их отъезжающей машины на вышедшего из кабинки пикапа мужичка в вязаной шапочке с ведром в руке.
Он налил воду во что-то в кузове, куда тут же запрыгнул черный пес и начал с шумом лакать. У ног мужичка нетерпеливо подпрыгивал щенок. Мужичок взял его на руки, заботливо поместил в кузов и снова натянул сетку, чтобы несмышленыш не вывалился по дороге. Вернулся в кабинку, включил мотор и уехал.
На берегу остался седоволосый мужчина. Некоторое время он держал в руке камень, подобранный с тем, чтобы напугать превалирующих по численности дворняг. Удивляясь скорости произошедшего на глазах, бросил в сторону камень, наклонился и подобрал несколько оставленных волнами ракушек. Аккуратно стряхнул с них песок и тыльной стороной ладони что-то еще со своего лица. Медленно выпрямился. Стряхнул с рукава пальто привезенный с другого берега песок. Бесцельно посмотрел на подобранные ракушки. Затем вдруг размахнулся и изо всех сил швырнул их все в море. Разжал кулаки и ушел с пытающегося стать песчаным берега, твердо веря в то, что на этот раз вместе с выброшенными в море ракушками сумел распрощаться и с собственными воспоминаниями обо всех с льстивыми мордами и дружелюбно виляющими хвостами псах, которых ему довелось повстречать в своей жизни.
ЕЛЕНА АНДРЕЕВА
МНЕ БОЛЬНО (рассказ)
…Мама ей говорила: главное, чтобы волосики были чистенькими и хорошо причесанными, и чтобы улыбка на лице, и тогда счастье обязательно тебя найдет, оно, как солнышко, выглянет однажды из-за тучек.И Маша улыбалась, улыбка давалась ей легко, как и все остальное, к чему она прикасалась в своем тесном домашнем мирке. А все потому, что характер у Маши был легким, без всякой обиды на судьбу. Трудно ей давалось лишь одно – передвигать инвалидную коляску, в которой она сидела, по старому полуразрушенному паркету. Но и с этим она постепенно научилась справляться.
А счастье действительно её нашло. Просочилось в виде телефонного звонка.
– Да?
– Алло, мне, пожалуйста, Юрия Львовича позовите.
– Здесь такой не живет.
– Ох, простите, вероятно, я набрал не тот номер.
– Вероятно. Но вы не огорчайтесь, это случается с каждым.
– В самом деле? С вами это тоже бывает?
– Со мной? Да нет. Мне и звонить-то некуда, разве что подруге.
– И что же? Вы договариваетесь о встрече, идете в кино, на дискотеку?
– Да нет (Маша тихонько рассмеялась). Просто она приходит ко мне, если у неё есть свободное время.
– Вы пьёте чай, просматриваете кассету с романтической любовной историей…
– Чай мы действительно пьём, но вот насчет содержания кассеты вы не угадали. Я предпочитаю «Подводную одиссею команды Кусто».
– Мадагаскар, джунгли Борнео…
– Австралия, мишки коала, жующие бамбук, кенгуру… Хотя, вообще-то мишки коала едят эвкалиптовые листья, бамбук жуёт панда… Но неважно.
– Вы, наверное, любите путешествовать?
– Да, я обожаю путешествовать, только это приходится делать, сидя перед экраном телевизора.
– А как насчет отелей на побережье Средиземного моря?
– Отелей? Я об этом не думала. Мне бы больше понравился ночлег под открытым небом, и чтобы обязательно увидеть падающую звезду и загадать желание.
– Да вы просто романтик! А диких животных вы не боитесь?
– Я думаю, они не станут нападать на такую беззащитную, как я…
Того, кто ошибся номером, звали Борис. Борис возглавлял небольшое туристическое агентство «Тайфун»: вопрос о диких животных он часто задавал девушкам, желающим посетить экзотические уголки земного шара (и не только девушкам), и слышал в ответ что-то вроде «мечтаю слиться с диким зверем в едином страстном порыве!» или «вы и есть то самое животное?». А от Машиных слов веяло какой-то детской простотой и искренностью, она, видимо, не умела кокетничать и водить за нос, как это делали с Борисом другие женщины (и не только женщины). Их телефонный разговор растянулся на несколько вечеров, ведь когда не туда попадаешь, всегда есть о чем поболтать, не правда ли?..
– А кто такой Юрий Львович? – поинтересовалась Маша.
– Он врач. Побывал в Индии, Китае. Владеет несколькими языками. Мануальный терапевт, иглоукалыватель… да и вообще прекрасный человек, я тебя с ним обязательно познакомлю. А кстати, девушка, не пора ли нам встретиться, так сказать, наяву? Как вы на это смотрите?
– Я не могу, – ответила Маша и, поколебавшись, объяснила причину, по которой не может; мама учила её, что всегда надо говорить правду. «Порядочные мужчины ценят откровенность. И непорядочные, кстати, тоже».
– Тогда мы идем к вам, – без всякого смущения сказал Борис и через час уже нажимал на кнопку дверного звонка.
«Открывать, не открывать…» – раздумывала Маша, сердце которой бешено колотилось, но разве можно долго колебаться перед лицом Судьбы?..
На пороге стоял невысокий, не очень красивый, но уже смело претендующий на роль единственного и неповторимого. Борис перешагнул порог Машиного дома, даже не взглянув на её парализованные ноги (которые обычно сразу же притягивали взоры любопытствующих и сочувствующих), а через пару минут уже ставил на кухонную плиту чайник.
Борису недавно исполнилось тридцать лет, и в его жизни было немало любовей с длинными ногами на высоких каблуках. Длинные ноги резво бежали по дороге, неожиданно скрывались за поворотом, оставляя после себя лишь горькие воспоминания. Может, Борис просто решил, что хватит с него длинноногих любовей? А может быть, при виде Маши в нём проснулось то самое Настоящее Чувство, чистое, как капля росы в доиндустриальную эпоху? Большое чувство, то самое, которое люди редко прощали кому-нибудь, если оно касалось не их лично, а, например, соседа.
* * *
– Саз, далеко ли ты собралась?
Саз… Она ненавидела свое имя ещё и потому, что оно, как никакое другое, подходило к её продолговатому лицу с крупными чертами и многочисленными конопушками, от которых не было спасения. И волос был таким редким, что на голове не держались даже простые «невидимки» в форме божьих коровок и котят. В метриках её имя писалось как Сьюзен, но легче от этого не становилось. Вроде бы так звали прабабку, которая была родом из Америки, но подробности этой семейной истории мало интересовали Саз. Она просто отказывалась смотреть на себя в зеркало, ей легче было вообразить свою внешность: пышноволосая, высокая и стройная. Интересно, что скажет Принц на Белом Коне, увидев её на самом деле? (если таковой Принц вообще уготован ей в этой жизни). Развернется и ускачет прочь? (а его Конь, глянув на её ноги, просто заржёт от возмущения). Такие ноги лучше прятать под широкой цыганской юбкой…
Саз в детстве сильно картавила, и её таскали к логопеду. Врачиха долго копалась во рту у Саз легкими металлическими инструментами, да ещё и пальцем надавливала на язык, тем самым вызывая у Саз отвращение и брезгливость. При этом сама целительница так звонко произносила все эти «ры-ы-ы» и «сы-ы-ы», что так и хотелось стукнуть её по очкам. Саз казалось, что логопед просто хвастает перед ребенком своими способностями, но ничуть не хочет помочь. Логопед отказывалась заниматься с Саз, а девочка, в свою очередь, закатывала истерики перед каждым визитом к врачу…
– Лучше я тебя в интернат отдам, – сказала мама в сердцах.
В интернате водились дауны и олигофрены. Саз не могла понять, что может быть общего между ними и ею, и часами сидела молча, от обиды ни с кем не разговаривая. Тогда Саз потащили к невропатологу. Невропатолог, толстая пожилая еврейка с обвисшими красными щеками, притянула Саз к себе за руку и попросила почитать какой-нибудь стишок. «Ничего я твоей заднице читать не буду», – грубо заявила Саз, за что тут же получила по губам. Потом, дома, они рыдали обе, и мама, и Сьюзен; обнявшись, они думали, как им жить дальше. Собственно, думала только мама. Сьюзен просто размазывала по лицу слезы, отчаянно жалея себя… Я НИКОГДА ТЕБЯ НЕ БИЛА, ЭТО НЕПРАВДА! ДА, ТЫ НЕ БИЛА МЕНЯ ТОЛЬКО ТОГДА, КОГДА Я СТОЯЛА ПЕРЕД ЭТОЙ… НЕСЧАСТНОЙ ЖЕНЩИНОЙ, КОТОРАЯ ДОСИЖИВАЛА СВОИ ПОСЛЕДНИЕ ПРЕДПЕНСИОННЫЕ ДНИ В ДЕТСКОЙ ПОЛИКЛИНИКЕ, Я ЕЁ МОЛЧА НЕНАВИДЕЛА. И ЭТИХ СЛОВ Я ЕЙ ТОГДА НЕ ГОВОРИЛА. Я ИХ ПРОСТО ПРОИЗНЕСЛА ПРО СЕБЯ, НО ТАК ОТЧЕТЛИВО, ЧТО ОНИ ОТПЕЧАТАЛИСЬ НА МОЕМ ЛИЦЕ, А ТА ОТТОЛКНУЛА МЕНЯ, ЧТО-ТО ПРОШИПЕВ ПРО УМСТВЕННУЮ ОТСТАЛОСТЬ И ЧТО Я РЕБЕНОК НЕ ЕЁ ПРОФИЛЯ. ТОЛЬКО ТОГДА ТЫ УВЕЛА МЕНЯ ОТ НЕЁ, А ДОМА ВЗЯЛА РЕМЕНЬ И ПРОШЛАСЬ ПО МОЕЙ ГОЛОЙ ЗАДНИЦЕ (ОТТОГО, ЧТО ПРОСТО НЕ ЗНАЛА, ЧТО СО МНОЮ ДЕЛАТЬ). НО ТАКОЕ БЫЛО. ВЕДЬ БЫЛО ЖЕ?
По мере взросления Саз хотелось быть вожделенной противоположным полом. Но для этого надо было хотя бы заговорить с предметом своей симпатии, а не прятаться за ширму своих недостатков, не киснуть дома, роняя слезы на подушку и задыхаясь от зависти, что вот кто-то другой ходит на свидания с тем, с кем должна была бы пойти она. Хотя куда она пойдет в таком виде…
Надо было избавиться хотя бы от длинных цветастых юбок – не век же в них волочиться, наступая на собственный подол при выходе из автобуса. И первое, что сделала Саз, получив от тёти в подарок денежную сумму на свое пятнадцатилетие – купила чёрные кружевные трусики с сетчатой вставкой на самом интимном месте! Ведь шёл пятый год перестройки, и прилавки отечественных магазинов изменились, как по волшебству. Куда-то подевались абрикосово-розовые панталоны с начёсами и без, их сменил шёлково-кружевной интим. Как можно было не купить такое? Как можно было удержаться при виде нижнего белья, знакомого лишь по заграничным фильмам?.. Другое дело цена (Саз зажала в кулаке всё, что осталось от тётиного подарка)… но это не важно, важно то, что сейчас она придёт домой, и дома никого не окажется… Она натянет эти трусики перед зеркалом и будет шокирована тем, как пробивается сквозь крупную сеточку её тёмно-рыжий волос, густой там, где это вовсе не обязательно… Потом Саз сдёрнет с себя вожделенное бельё и забросит его в глубины платяного шкафа, чтобы никто не обнаружил покупку, а на оставшиеся тётины деньги она приобретёт и косметику, с которой тоже неясно, что делать, ведь у Саз нет даже подруги, с которой она могла бы посоветоваться… вернее, есть одна, но такая, как и сама Саз – ничем не пользующаяся; подруге было на всё наплевать. И дело кончилось тем, что яркий корпус итальянского косметического набора «PUPO», с силой брошенный на пол, разлетелся почти вдребезги. На что она злилась? На себя, на свою нестандартную внешность? На мир, в котором ей придётся жить? Она так и не поняла.
…– Саз, где деньги?
– Какие деньги?
– Те самые, ты знаешь, какие. Я видела в магазине неплохое платьице, как раз на тебя.
– Мне не нужно платьице.
– А что тебе нужно?
– Мне нужны джинсы и короткие шортики.
– Что за глупые фантазии? Где я тебе возьму джинсы? Да ещё и шортики? Да ещё такие, какие ты попросишь? Ты хоть покажи, на что потратила деньги… Что это?! Что это за дрянь?! За сколько ты их купила?
ЭТО ТЫ МЕНЯ ТАКОЙ ВОСПИТАЛА, ТАКОЙ ЗЛОЙ И ЗАВИСТЛИВОЙ, ЭТО ТЫ СДЕЛАЛА ТАК, ЧТО Я САМА СЕБЯ НЕНАВИЖУ!!! ТЫ РАЗУЧИВАЛА СО МНОЙ ВСЕ ЭТИ ДУРАЦКИЕ ПЕСЕНКИ, ЯКОБЫ ИСПРАВЛЯЮЩИЕ РЕЧЬ, ОСОБЕННО ВОТ ЭТУ:
– Резиновую Зину купили в магазине,
Резиновую Зину в корзине понесли…
ТАК ВОТ, Я СТАЛА ТОЙ САМОЙ РЕЗИНОВОЙ ЗИНОЙ, КОТОРУЮ МОРАЛЬНО ЛУПИЛИ ВСЕ, КОМУ НЕ ЛЕНЬ…
– Чем вы тут торгуете, девушка? Уж не химическим ли оружием?
Этот тип уже битых полчаса действовал ей на нервы, мешая читать «Любовника леди Чаттерлей». В отделе французской косметики, куда Саз устроили работать по знакомству, царили тишина и покой, поскольку поверить в истинную французскость такой косметики, да ещё со скидкой 48%, мало кто мог. А он стоял у стенда с помадами, нагло срывая темно-вишневые колпачки с флаконов, и всё время что-то нюхал…
– Нет, я, конечно, могу накрасить свои губы, но это как-то не так будет выглядеть… Может, вы мне свои предоставите?
Саз, молча, пододвинула ему белый глянцевый лист для проб, не забывая при этом улыбаться. Улыбка – это главное оружие в её работе, кто не улыбается, тот теряет место.
– Это на что вы мне тут намекаете, чтобы я вам что нарисовал? И что это мы тут читаем, а?
– И что это тебе, обезьяне этакой, от меня нужно? – не выдержала Саз, продолжая улыбаться.
…Ничего из ряда вон выходящего не произошло: обычная склока между покупателем и продавщицей, с кем не бывает? Но на душе отчего-то стало скверно… А тут ещё этот тип потребовал жалобную книгу и написал, что его обложили самыми изысканными сквернословиями…
…– Я, кажется, просила тебя купить сливочного масла, Саз.
– Забыла. Извини.
– «Забыла»… А что это у тебя в руках?
– Угадай.
– Да тут и гадать нечего, опять «СПИД-инфо», и как ты только такую дрянь читаешь? Ты хоть на работу не бери с собой такую литературу.
– А работы, мамочка, уже не будет. Меня увольняют.
– Та-ак, опять кому-то нахамила. Ты всегда и везде хамишь…
– Неужели?
– А виноваты во всём эти твои порнографические журнальчики и газетки! С людьми надо больше общаться, а не читать эту пошлость.
– Если б ты только видела, как эти люди со мной общаются…
– Люди есть люди. Какие бы они ни были – это живые люди.
ДА, МАМОЧКА, ТЫ, КАК ВСЕГДА, ПРАВА. ЭТО ЖИВЫЕ ЛЮДИ. И Я ТОЖЕ ЖИВАЯ. А ЛИТЕРАТУРА – ЭТО ЛИТЕРАТУРА, И КТО ВИНОВАТ В ТОМ, ЧТО Я ЖИВА ТОЛЬКО БЛАГОДАРЯ ИМ, ЛИТЕРАТУРНЫМ ГЕРОЯМ…
…Саз так и не поняла, откуда, из какого литературного произведения шагнул в её эротические сны этот страстный, черноволосый мачо с хищным взглядом, жёсткими усами и короткими волосатыми пальцами; он укладывал её на песок на берегу Тихого океана, под пальмами… или это были не пальмы? Впрочем, какая разница, если это всего лишь сон, прекрасный сон, от которого не хочется просыпаться любой девственнице (да и не только девственнице). Больше всего он любил стаскивать с неё трусики (те самые, злополучные, которые она хотела изрезать в лоскуты, но передумала и засунула их под свой матрас) и щекотать усами между ног, после чего Саз просыпалась с ощущением липкой влаги в промежности… Приходилось бежать под душ. Как-то раз, проходя мимо зеркала обнажённой, она взглянула на свое отражение. Выпуклый животик, давно не бритые подмышки… Интересно, сможет ли она понравиться реально, встретив на своём пути этого таинственного мексиканского мачо, или кто он там есть на самом деле и как его вообще зовут? МОЙША ФРАНКЕНШТЕЙН – всплыло у неё из глубин подсознания. Будь это знаменитый Микки Рурк или забавный Джим Керри – она была бы не столь озадачена и смущена. Почему именно Мойша, да ещё и Франкенштейн? Саз пожала плечами перед зеркалом – об этом лучше не думать, чтобы не спугнуть свой эротический сон. Она попыталась представить себе, как этот М.Ф. ведёт себя за столом – громко чавкает, облизывает пальцы, потом вытирает их о скатерть… В общем, ведёт себя просто омерзительно! По-скотски! Но самое ужасное и вместе с тем смешное – это то, что ей бы это понравилось….
…– Послушай, подруга, с чего ты взяла, что увольняют тебя одну? Видишь, сколько нас? И всех на улицу. Магазин-то наш тю-тю. Да ты сама загляни в тетрадь, за два месяца только две покупки и были, да и то так, по мелочи… – рядом с Саз стояла коллега по работе, стройная с распущенными волосами, с лукавым взглядом; но на этот раз ей можно было верить. – А этот типус – он не только к тебе приставал, всем тут мозги сделал, подумаешь – дешевка, племянник директрисы… да голубой он, сразу видно, или с головой у него не всё в порядке… Представляешь, недавно он попал под собственную тачку – на тормоз забыл поставить… Слушай, ты ведь, кажется, знаешь английский? Между прочим, твоя картавость в иностранном языке ещё как сгодится, так что не теряйся, фирм всяких развелось… Может, на твою внешность и не посмотрят…
Она была разиней, резиновая Зина,
Упала из корзины,
Измазалась в грязи…
…– Я вижу, ты сегодня совсем не в настроении?
Зуд был просто жутким. Саз третий день уже в прямом смысле слова лезла на стену, она уже перепробовала всё: от туалетного мыла до таблеток. Она даже не знала, что с ней; причина недуга выяснилась лишь в частной гинекологической клинике, куда Саз поволокла мама, впервые в жизни поволокла, хотя дочке было уже двадцать четыре года. Ну да, мамуле ведь надо убедиться в том, что Сьюзен девственница. Я ЕЩЁ ЦЕЛКА, МАМА, БЛАГОДАРЯ ТВОЕМУ ЦЕЛОМУДРЕННОМУ ВОСПИТАНИЮ И МОЕЙ ОТВРАТИТЕЛЬНОЙ ВНЕШНОСТИ. И Я ПОЧТИ УВЕРЕНА, ЧТО ОСТАНУСЬ ЦЕЛКОЙ ДО КОНЦА СВОИХ ДНЕЙ.
– …У-у-у, деточка, да у тебя тут целый рассадник… Не стоит так огорчаться, через это каждая вторая проходит, – тётка в белом колпаке почти что весело орудовала щипцами с зажатым в них ватным тампоном, тщательно изучая чужую промежность. – Небось, про маньяков и педофилов почитываешь?
– Не интересуюсь, – хмуро выдавила из себя Саз, лёжа на холодном топчане с широко раздвинутыми ногами и чувствуя себя унизительнее некуда.
– Но про любовь читаешь? Особенно на ночь.
– Она «СПИД-инфо» читает, – донёсся мамин голос из другого угла кабинета.
– «СПИД-инфо» – вещь, конечно, полезная, но ручки на ночь надо мыть тщательнее. Впрочем, что я говорю, в наше время и от туалетной бумаги можно вшей нахвататься. Придёте завтра, в это же время.
«Завтра»… Никакой чёрт не заставит её снова перешагнуть через этот порог, тем более что зуд уже проходит. «Завтра»… Саз ведёт себя к зеркалу, тщательно укладывает свежевымытые волосы, натягивает джинсы…
– Я пошла, мамуля, надеюсь, ты скучать не будешь?
Она рывком тянет на себя знакомую дверь и почти что наскакивает на коляску. Каштановые волосы… серые раскосые глаза… (отмечает Саз, глядя на Машу)… а главное – улыбка! Сидеть в инвалидной коляске и ТАК улыбаться в понимании Саз было равносильно прыжку из самолёта без парашюта или с моста – без ног. Маша встретилась глазами с Саз и улыбнулась ей, словно говоря: я счастлива, почему бы и тебе не быть счастливой?
…– Дай мне телефон, я хочу его обрадовать.
– Кого? Своего Бориса? Успеешь.
– Ну дай телефон, я хочу сделать это сейчас!
– Ох и упрямая же ты у меня, Маша!
Саз невольно задержалась, глядя на то, как эти двое – мать и дочь – садятся в маленькую легковушку, напоминающую божью коровку. И когда Маша, неловко перебираясь на сиденье автомобиля, чуть было не шлепнулась мимо, обе расхохотались. ДА, МАМОЧКА, ЭТО НЕ НАШИ С ТОБОЙ ОТНОШЕНИЯ, ОТ КОТОРЫХ ХОТЬ СПИЧКИ ЗАЖИГАЙ, ЭТО НЕ НАШИ С ТОБОЙ ШТУЧКИ-ДРЮЧКИ, ПРИ КОТОРЫХ Я ВЫНУЖДЕНА СКРЫВАТЬ ОТ ТЕБЯ ДАЖЕ КНИЖКИ И ЖУРНАЛЬЧИКИ, КОТОРЫЕ ЧИТАЮ.
Чем могла порадовать своего Бориса эта девчонка, почти что дитя в инвалидной коляске? Да уж, наверное, не грибковым заболеванием в интимном месте. Тут всё гораздо серьёзней. А может быть, наоборот – проще и веселее…
– Нет, ты сама глянь, может, у меня уже глюки начались? – теперь уже два белых колпака нагнулись, заглядывая Саз между ног.
– Да я, в общем-то, тоже немало повидала за свою врачебную практику, но чтобы вот так вот, на этом своем месте выжигали имена женихов!..
Саз не понимала, о чем идёт речь, и едва сдерживалась, чтобы не лягнуть обеих этих спятивших тёток в белых халатах и бежать прочь от этого треклятого заведения. А в голове у неё мелькали отрывки из сегодняшнего сна. Опять этот мачо. Он приходил, но выглядел на этот раз как-то странно, и оставил ей букет (насколько Саз разбиралась в цветах, это были дикие орхидеи). И мгновенно исчез, не проронив ни слова. И любви в эту ночь никакой не было. Может, мачо с ней прощался, выбрав для своих любовных утех чьи-то другие сны?..
– Может, заявим в полицию? – неуверенно предложила одна из врачих.
– Зачем? Девка сама подставляла свои прелести. Пусть себе развлекаются. Может, это новые эротические игры такие, а мы с тобой просто отстали от жизни…
…– Послушай, Джонни, ты отличный парень. Работу свою знаешь. Все-таки не первый месяц у нас… Не хотелось бы с тобой расставаться.
– А что такое? – обладатель клички «Джонни» свободно развалился в кресле, задрав ноги на стол своего шефа, широко при этом улыбаясь. – Есть жалобы от любителей кругосветных путешествий?
– На тебя? Да Боже упаси! Просто для папуасов Новой Гвинеи или там для испанских тореро твоя внешность сошла бы, но вот для тура по Европе… Побриться бы не мешало, да и вообще сменить ковбойский вид. Ну к чему у тебя на голове это дурацкое сомбреро?
– Солнце палит, глобальное потепление обещают, – Джонни снял c головы широкополую шляпу, положил её на компьютер. У Джонни были чёрные, стянутые в «хвост» волосы.
– Угу. Галстук у тебя хоть имеется?
– Достанем, шеф, не проблема. Всё будет о’кей.
– И кончай свои американизмы! Давай обращаться друг к другу по имени.
– Согласен. Будем знакомы: меня зовут Мойша, – «Джонни» церемонно протянул руку для пожатия.
– Кто-кто?.. Ах, да, но Джонни тебе больше подходит. И вот ещё что. Носки поменяй.
– И это не проблема, шеф, – Джонни-Мойша извлек из кармана упаковку новых носков, вскрыл её ловко и тут же натянул на ноги, при этом швырнув старые носки в раскрытое окно.
– Нет, всё же ты странный малый, – покачал головой шеф.
– Таким уж мама родила, – широко улыбнулся Джонни.
– Мамы нас разными рожают, только потом нам самих себя переделывать приходится. Ну, бывай, я тут отлучусь ненадолго, можешь пока покопаться в компьютере – ты ведь всё равно будешь делать это в моё отсутствие, не правда ли?.. Но завтра ровно в десять чтобы был здесь при полном параде.
– О’кей, Борис!
Джонни на сей раз улыбнулся совсем по-детски, невинно. И как только в таком парне бездна обаяния уживалась с шокирующими выходками? Прямо Симпл Ред какой-то, даром что не рыжий. Борис тоже улыбнулся, предвкушая свидание со своей возлюбленной. Он вышел в «предбанник», остановился возле секретарши:
– Джемма, вы сегодня просто обворожительны! Небось, на ужин при свечах напросились?
– Вы, как всегда, угадали, Борис Евгеньевич.
– И кто же этот счастливчик? Я его знаю?
– Нет, Борис Евгеньевич. Не из здешних.
– Иностранец? Ох, поберегитесь, Джемма, в их каменных джунглях водится много…
– … диких обезьян? Вы имеете в виду нашего Джо?
– Не стоит о нём так, Джемма. Парень умён. Хоть и не подарок к восьмому марта, присматривать за ним иногда всё же надо.
– Да, чтобы не поглупеть самим… Можете не волноваться, Борис Евгеньевич.
…Прочь! Она больше не пустит в свои сны этого мачо, этого Мойшу Франкенштейна, или как там его… Даже если он приползёт к ней на коленях. Она перестанет даже думать о нём. Она больше не будет залёживаться по утрам в постели, лучше заведёт себе собаку для ранних прогулок. Ещё… ещё можно собрать кулинарные рецепты и начать готовить, и не просто готовить, а готовить вкусно, чтобы её мачо был доволен… Впрочем, она ведь обещала себе больше не думать о нём. И ещё надо всерьёз заняться своей внешностью. Саз посмотрела на свои лопатообразные ногти, мало того, что широкие и плоские, так ещё и обгрызенные. Да и что там эта… доброжелательница так называемая советовала насчет языка? Надо, надо рискнуть, ведь ей, в конце концов, терять нечего.
И Саз рискнула – дерзко и необдуманно.
Она распахнула дверь первой попавшейся на пути фирмы (это оказалось турагентство «Тайфун»). Накрашенная элегантная секретарша при виде Саз озадаченно захлопала длинными ресницами:
– Объявление? Какое объявление? Насчет работы? Мы вроде не давали никакого объявления… А что вы умеете делать?
– Английский знаю.
– Ну, его сейчас все в какой-то мере знают. По-моему, для опытного переводчика вы ещё недостаточно созрели.
– Почему вы так решили?
– Н-н-ну… – секретарша задумалась, подыскивая нужные слова. Порылась в бумагах на столе, взглянула в свой ноутбук. – Вы недостаточно решительны, и в вас, на мой взгляд, ещё сквозит детский наив.
– Ещё я ходила на компьютерные курсы, – под оценивающим взглядом секретарши уверенность Саз в себе самой падала всё ниже и ниже, и голос становился всё тише, и в душе творилось чёрт-те что. Дурра, дурра, ну зачем она здесь? Нет, не секретарша, конечно. Эта накрашенная стерва хоть и ненамного старше Саз, зато во всём остальном она явно превосходит её. Она сама, Саз, что тут делает? Зачем пришла?..
– Ладно, я сейчас спрошу у шефа, кажется, нам нужен был курьер, – смилостивилась секретарша, поднялась и удалилась куда-то за угол, ступая по паркету на своих высоких каблуках. На таких каблуках Саз ходить не умела, несмотря даже на свой невеликий рост… а у этой с ростом было всё в порядке, да и каблуки ей ещё полметра прибавляли… Неожиданно внутри у Саз начала вспухать ненависть.
На столе закурлыкал телефон. Он звонил так долго и настойчиво, что Саз не выдержала.
– Алло, это Джемма? Это Маша.
– Это не Джемма.
– А кто?
– Не имеет значения. Я за неё. (ЭТО ТЫ, ДЕВОЧКА В ИНВАЛИДНОЙ КОЛЯСКЕ, Я УЗНАЛА ТЕБЯ ПО ГОЛОСУ!)
– Да? Понимаете, я звонила Борису, а его мобильный молчит…
– Дааааа?.. А он вам и не ответит… Маша. Борис уехал. Далеко. И навсегда. А вам, Маша… он просил передать, что ваши проблемы (ТО ЕСТЬ ТВОЯ ДОЛБАНАЯ БЕРЕМЕННОСТЬ) его не касаются…
Саз шлёпнула трубку на место. Через несколько секунд вернулась секретарша – прихрамывая, держа в руке сломанный каблук:
– Шефа на месте нет, но я ему звонила… Нет, девушка, нам никто не нужен.
– Даже уборщица?
– Даже уборщица. Но вы не падайте духом, через дорогу – фирма по распространению электротоваров, может, им кто нужен – рекламу разносить…
Секретарша улыбнулась свеженапомаженными губами. Никуда эта сучка не звонила, просто обычная уловка против таких ненужных явлений природы, как Саз. Мы вымоем бензином резиновую Зину… МЕНЯ НЕ БЕНЗИНОМ НАДО МЫТЬ, МЕНЯ НАДО ЗАЛИТЬ КИПЯЩЕЙ СМОЛОЙ!
«Саз, кому и что хорошего ты сделала в своей жизни?»
«А что хорошего могут сделать рабы и рабыни?»
«Ты не рабыня, Саз. Ты просто эгоистичный, затравленный зверёк, обладатель злой энергетики. И с чего ты взяла, что эта девочка счастливей тебя? Просто она умеет по-другому смотреть на вещи. И этот Борис… Ты же понятия не имеешь, кто он ей на самом деле. Может, он ей просто брат. И эта Маша – будущая мать-одиночка. Откуда тебе знать?».
«Я должна вернуться и всё исправить. Я ДОЛЖНА ИСПРАВИТЬ ХОТЯ БЫ ТО, ЧТО В СИЛАХ ИСПРАВИТЬ, ИНАЧЕ С ЭТИМ НЕВОЗМОЖНО БУДЕТ ЖИТЬ ДАЛЬШЕ. Я должна снова войти в эту чёртову дверь. НЕВОЗМОЖНО БУДЕТ ЖИТЬ ДАЛЬШЕ С ОЩУЩЕНИЕМ СОБСТВЕННОЙ ВИНЫ. Дай Бог, чтобы у секретарши Джеммы оказался номер Машиного телефона…
* * *
Маша положила трубку. Некоторое время она сидела, молча глядя в стену сухими глазами. Потом медленно выкатилась на своей коляске на балкон. Посмотрела на небо, улыбнулась солнцу. Поднялась с кресла, обеими руками взялась за перила. Второй этаж. Ну что ж, некоторые люди разбиваются насмерть, упав с табуретки… Тут уж как повезёт… Маша зажмурилась и, перевалившись через перила, полетела вниз.
Полёт вышел коротким.
Как раз в это самое время под балконом проходил Борис, которому Маша свалилась буквально на руки. Он успел схватить её в охапку, и был немало изумлён, когда Маша, отдышавшись и ступив на асфальт, сделала к нему несколько неуверенных шагов… на своих ногах!!! После чего Маша, тем не менее, была подхвачена Борисом на руки и внесена в свою квартиру как самая настоящая невеста!
* * *
С минуту поколебавшись, Саз во второй раз отворила дверь турагентства «Тайфун» и…
…вон он, мачо Мойша Франкенштейн! Стоит и любезничает с секретаршей Джеммой, и она, похохатывая, отвечает ему. Но вот он оборачивается к Саз и взгляд его становится таким же, как в её эротических снах – пронзительным, страстным и одновременно нежным… На, возьми меня, я твоя – отвечает её взгляд…
* * *
– Ты куда собралась, Саз?
– На свидание…
ВСЁ, МАМУЛЯ, БОЛЬШЕ Я НЕ ПРИНАДЛЕЖУ СВОЕМУ ГНУСАВОМУ ОТВРАТИТЕЛЬНОМУ ВТОРОМУ «Я». БУДУ ВСТРЕЧАТЬ РАССВЕТЫ НА БЕРЕГУ ТИХОГО ОКЕАНА И ЛЮБИТЬ ПОД ПАЛЬМАМИ, И НИЧТО НЕ ПОМЕШАЕТ МНЕ БЫТЬ СЧАСТЛИВОЙ.
ЭЛЬЧИН АСАДОВ
ЛИТЕРА «V»(рассказ)
Мы повстречались с ней в японском ресторане «Окасака»…
… После работы я позвонил, и она, недолго колеблясь, согласилась поужинать со мной. Мне было ровным счётом всё равно, с кем посидеть и скоротать время. Я открыл записную книжку и прошёлся по ней в алфавитном порядке. Вся книжка была исписана женскими именами, которые я называл «мой актив». Только вот жаль, что большую их часть я не смог найти по указанному номеру. Часть из них вышла замуж, часть разъехалась по всему миру, а оставшиеся, услышав мой голос, бросали трубку. Счастье пало на литеру «V»…
… Я не сразу её узнал. Сидела, опустив глаза, подперев одной рукой подбородок, а пальцами другой барабанила по столу. Она изменилась до неузнаваемости. Чуть пополнела, расплывшееся лицо с небрежным макияжем. Декольтированное чёрное платье впечатляюще обнажало её мраморные плечи и грудь. Руки, с удивительно гладкой и белой кожей и наманикюренными красными ногтями, давно «истосковались» по физическому труду.
-Здравствуй, - сказал я.
Она подняла глаза. Они были растерянно-надменными. Глаза, в которых всё ещё горит огонь.
- А, это ты?! Здравствуй, я тебя не сразу узнала.
- А я тебя сразу, - солгал я и присел напротив. – Какой была, такой и осталась – молодой и красивой.
- Мне расценивать твои слова как комплимент или? – Она сделала паузу и улыбнулась. О, Боже! Какая это была обворожительная улыбка!
- Ты не нуждаешься в комплиментах, всё это правда.
- Всякой женщине нужен комплимент, и красивой и не очень.
К нам бесшумно подошёл официант, поклонился и поздоровался традиционно по-японски, отдал меню и также бесшумно исчез. В середине зала стояла стойка-бар, где повар-японец у печки с извивающимся пламенем жонглировал с лопаточкой в руке над огнём. Он подбрасывал в воздух то слойки мяса, то перец, то ещё какие-то ингредиенты.
Настоящее шоу с аттракционом.
- Разве я сильно постарел? Ты сказала, что не сразу меня узнала, - напомнил я ей.
- Да, вот только брюшко выделяется, ещё видна залысина и вдобавок распух. Тоже мне, стареющий секс-символ! Не могу поверить, что я когда-то была твоей первой любовью.
- К счастью, не последней, - съязвил я.
- Ты просто чудо! – сказала она обиженно и надула губки.
- Давай возьмём на первое «мисо», а на второе - жареных кальмаров в тесте…
Я не успел докончить, к нам подошёл элегантный мужчина, одетый с иголочки. Он нагнулся, поцеловал её руку и сказал:
- Я вижу, ты зря времени не теряла, дорогая!
- Познакомьтесь, это мой бывший однокурсник, а это – мой муж. - Она нервно засуетилась. Мы пожали друг другу руки…
… - Так чем же вы занимаетесь? – спросил он.
- Я брокер, играю на бирже. Скупаю, когда все продают и продаю, когда кругом покупают. Интересно и рискованно. Таков мой стиль жизни, брать на абордаж.
- Не слишком-то интересно заниматься тем, что может привести к краху. В один непрекрасный день всё хорошее закончится и можно проснуться ни с чем…
… В дверях показалась она и, увидев меня, зашагала в нашу сторону. Я встал, извинился и, попрощавшись, направился к ней.
- А ты явно не скучал! Она выглядит вульгарно. Кто она и этот мужчина?
- Моя первая любовь. Я её случайно здесь встретил, затем подошёл и её муж, - сказал я и удивился своей искренности. – Прошло много лет, а она ничуть не изменилась.
Я был у неё в гостях (раньше бы я сказал просто, что был у неё). Мы сидели, вели непринуждённую беседу, но во всём этом чувствовалась некая фальшь. Мы уже не те, что раньше. Проще сказать – нас больше нет. Но, почему же тогда я чувствую волнение?..
Как много изменилось в её доме!.. Изменилось до неузнаваемости – новая обстановка, новый стиль… С тех пор, как между нами всё кончилось, изменилась и её квартира. Другая жизнь – другая квартира. Вот почему я ощущаю себя неуютно. И она выглядит более спокойной, более счастливой.
Зазвонил её мобильный. Она как будто ждала этот звонок. Но я – нет. Взяв телефон, она отошла в соседнюю комнату. А меня взяла ревность. Хотя я и знал, что не имею больше прав, встал и последовал за ней. Но что же это на самом деле – ревность или уязвлённое самолюбин?
По её лицу и манере говорить я понял, что это – тот, другой, который занял моё место. Но я не стал выяснять отношения. Да и какой был смысл? Вмиг всё перевернулось. Я не мог видеть её такой счастливой!
Я вышел из комнаты с опущенной головой и направился к выходу. Только открыв дверь, услышал позади себя её голос:
– Ты куда?
Я ничего не ответил и вышел из квартиры, оставив проходную дверь открытой. И, спускаясь по лестнице вниз, понял, что она уже не остановит меня. Она просто закрыла дверь.
Это было давным-давно, ещё когда родился первый Человек. Повстречались друг другу Плач и Смех. Как только Смех увидел Плач, тут же улыбнулся ему:
- Ты кто? – спросил он.
Плач удивился такой фамильярности и с тоской в голосе, обиженно ответил:
- Я – Плач. А кто ты?
- Я – Смех. Лучший и верный друг Человека – гордо улыбался он.
- Если ты лучший и верный, то я – первый друг Человека.
- Когда же ты успел им стать?..- захохотал Смех и не в силах был продолжить.
- Я – первый, всегда был и останусь для человека. И не забывай, что это именно я сопровождал его при рождении, - ответил Плач.
- А ты не задумывался о том, что слёзы были вызваны чувством радости? Нет, всё-таки я был первым, – довольно заулыбался Смех.
- Что бы ты ни говорил, тебе радуются тогда, когда уже познали меня, изведали, кто я есть, а я был первым, – не унимался Плач.
Так они стояли и спорили, пока не заметили мимо шедшее Чувство. Чувство сразу обратилось к ним, услышав последние фразы разговора:
- Ваш спор не сможет разрешить никто другой, как сам Человек. Обратитесь к нему! – сказало Чувство с некоторой мудростью и поспешно удалилось. Отправились Смех и Плач в дорогу, искать Человека. Недолго они искали, когда наконец увидели в поле спящего под деревом Человека. Они подошли к нему ближе, как вдруг Человек засмеялся во сне.
Плач грустно покачал головой и посмотрел на Смех:
- Это ещё ничего не значит, давай спросим его и …
В это время Человек открыл глаза, и Смех обратился к нему:
- Мы пришли к тебе, чтобы ты объяснил нам, кто из нас был первым. Человек серьёзно посмотрел на них и сказал как можно добрее:
- Никто из вас не старше и никто не младше. Вы – ровесники. Без одного из вас не было бы другого. Жизнь краше и прекраснее с вами двумя. И я очень рад, что знаком с вами.
И с тех самых пор, Смех с Плачем неразлучно дружат и встречаются гораздо чаще, чем обычно.
Однажды осенью Ветер прогуливался по заброшенному парку. Безмятежно прохаживался между деревьями и, танцуя, свистел. Свистел и разбрасывал листья по мокрому дождливому асфальту.
Дворник встретил его не совсем радушно и поэтому Ветер слегка сдул с него шапку. Гордый и одинокий ветер всё бродяжничал, пока не встретил у высохшего дерева Пушинку. Она показалась ему несколько печальной. Он неторопливо подошёл к ней.
- Привет! Меня зовут Ветер! Как твои дела? – еле слышно сказал он.
- Привет! Я – Пушинка. Нет у меня никого: ни родителей, ни друзей, ни любимого – вдруг произнесла она и удивилась сама себе.
- Я тебе буду любимым! Выходи за меня замуж, Пушинка! – очень тихо продолжал Ветер. – И в знак твоего согласия я поцелую тебя!
Ветер нагнулся поцеловать Пушинку, но она от неожиданности отпрянула назад.
- Какой же ты торопливый, Ветер, ты сперва женись на мне!
- Хорошо, любимая, – ответил Ветер, – завтра в это же самое время, в этом же самом месте и увидимся.
Ветер, насвистывая, довольно удалился. Пушинка долго удивлёнными глазами провожала его.
На следующий день мир вокруг Ветра и он сам изменился. Раздражённый и злой отправился он в парк, чтобы жениться. Ещё издали он увидел Пушинку. Она тоже заметила его и помахала ему рукой. Чуть возбуждённый, Ветер поторопился. Чем ближе он подходил к ней, тем дальше она отходила от него. Как ни старался Ветер обнять Пушинку, ему это не удавалось.
С тех самых пор и бежит Ветер за любимой, чтобы жениться и поцеловать невесту.
ЭМИЛЬ БАБАЕВ
ДНЕВНИК ОДИНОЧЕСТВА
(девять дней из дневника некоей)
ДЕНЬ ПЕРВЫЙ. НОЧНОЕ НЕБО.
Как удивительно всё-таки устроен человек. Ещё недавно я чувствовала себя вполне удачливым субъектом. Меня окружали друзья, заботливые родители, которые, казалось,
никогда не состарятся, приличная работа. И всё это представлялось незыблемым, нормой, в какой-то степени. Мне нравилось быть объектом любви. И не важно какой – родительской, дружеской, поклонников, соседей и прочее, прочее, прочее.
Но как выяснилось позже, я не была готова к нелюбви. В молодости это слово не воспринималось мной ни умом, ни сердцем, и я не понимала, как можно быть нелюбимой.
Я чувствовала, как метастазы нелюбви проникают в каждую клетку моего тела, образовывая пустоту вокруг меня. Звонки от друзей поступали всё реже и реже, и однажды я поняла, что осталась одна. Одна в этом мире живых, в котором я ощущаю себя лишней. Как это ужасно – чувствовать себя никому не нужной. И забыть, что такое смех, не помнить, как пахнет цветок на клумбе под окном. И испытывать вечный холод. Вот и сейчас пальцы рук и ног окоченели, несмотря на то, что я лежу под одеялом. На часах три ночи, но мне не спится. А утром ведь на работу. Бог мой, я и забыла, что ещё где-то работаю!
Как быстро летит время. Ещё толком не рассвело, а уже темнеет. Мы ещё не прочувствовали, что мы есть, а уже пора признаться, что мы были. И в те несколько часов, которые остаются между завтраком и ужином, между утренней и вечерней усталостью, нам надо ещё быть самими собой. Под кнутом уходящего времени, беспощадно ожидающего, когда мы, наконец, сдадимся.
Через окно я смотрю на ночное небо, усыпанное звёздами, каждая из которых имеет своё название и назначение. Там, в святая святых галактики, кто-то, может быть, тоже смотрит на меня невидящим взором. И, может быть, он определяет меру наших земной любви и одиночества, радости и грусти, счастья и скорби, определяет границу боли и вершит судьбами людей.
ДЕНЬ ВТОРОЙ. ПОСТОЯНСТВО.
На протяжении всей жизни мне приходится постоянно преодолевать препятствия, стоящие у меня на пути. Они бывают разными и сил отнимают соответственно по-разному. И ежеминутно стоять перед выбором: сделать или не сделать, сказать или смолчать, поступить честно или словчить? И это тоже отнимает силы. Но не это всё-таки принципиально важно, ибо жизнь нам даётся при условии постоянного выбора. Гораздо труднее оставаться постоянной в повседневной жизни, не идти на поводу обстоятельств, устраивающих каждодневные испытания.
Я никогда не задумывалась о том, что постоянство – это тоже достоинство. И всё, что не меняется, в какой-то мере заслуживает уважения. Иногда отчаяние охватывает меня и, перед тем как заснуть, мне кажется, что день прошёл впустую. Что каждая минута, не отмеченная каким-то событием – навсегда упущенная возможность что-либо сделать. Но сейчас я понимаю, что это не так. Потому что есть нечто выше всего этого. И это нечто мы называем душевным равновесием. Я же это называю постоянством. Если я вчера и сегодня прожила в ладу с собой, со своей совестью и с окружающими, то это и есть маленькое счастье, которое порой не бывает замеченным. Я не знаю, что мне принесёт завтрашний день, но я должна знать, как его встречу. И не буду оглядываться по сторонам в поисках помощи. Отбросив ненужное тщеславие, я попрошу совет у самой себя. И увижу, что всё намного проще, чем я думала.
ДЕНЬ ТРЕТИЙ. СТАРИК.
Умер сосед, одинокий старик. Брошенный собственными детьми, он жил ни на что не жалуясь. Внуки изредка навещали его, чтобы выклянчить то, что у него ещё оставалось. Их не интересовало, как он живёт, чем питается и питается ли вообще. Но когда он умер, тут же закипела работа. Поставили палатку, загремела посуда, молодые парни, засучив рукава, изображали себя главными распорядителями всего действа.
Я всегда жалела этого старика и не понимала лишь одного. Неужели он дал жизнь своим детям для того, чтобы на старости лет оказаться в забвении? И вряд ли он думал тогда, что последние годы своей жизни проведёт в одиночестве. Смерть старика заставила многих вспомнить о его существовании. И получается, что к покойнику интерес проявляется больше, чем к живому человеку.
- Отчего он умер? – спросила меня подруга.
- От одиночества.
- От одиночества? У него же есть дети, куча внуков.
- Одиночество не определяется количеством родственников. Можно жить с ними в одной квартире, в одном доме, но быть при этом одиноким.
- Однако.
- По большому счёту мы все в этом мире одиноки. И каждый в свою меру. Просто не все это осознают, или делают вид, что не осознают. Если бы старик сейчас встал из могилы, то, наверное, очень удивился тому, сколько человек вспомнили о нём.
- Твой сарказм, - сказала подруга, - граничит с философией. Не удивлюсь, если ты и про себя такое скажешь.
- Не скажу, потому что на мои похороны уж точно никто не придёт.
- Ты самокритична.
- Это не так. Просто я реально смотрю на многие вещи и не тешу себя иллюзиями.
- Какими иллюзиями?
- А теми, что этим всем людям по барабану моя, твоя или старика смерть.
- Они пришли выразить соболезнование.
- Они пришли посмотреть, правильно ли старика положат в могилу и будут при первом удобном случае за углом сплетничать про тех, кто хоронил старика. И заметь, больше всех будут недовольны те, кто палец о палец не ударил, чтобы помочь в чём-то.
На кладбище, должно быть, все стояли со скорбным видом (а как же иначе). И когда его одинокое тело (как и в жизни) опустили в могилу, все облегчённо вздохнули. Одни оттого, что одной проблемой стало меньше, другие оттого, что им всё-таки лучше по сравнению с умершим. Искренне скорбящих были единицы. Остальные же, как и положено по традиции, изображали на лицах печаль, время от времени бросая взгляд на часы.
Была ещё одна категория провожающих, особая. Это родственники покойного. Уже на следующий день после похорон в этой группе начнётся грызня (по-другому это никак назвать нельзя) за наследство. Кому достанется скрипучая кровать, кому слежавшаяся перина, кому старый ламповый телевизор. Победитель в этой битве получит главный приз шоу – квартиру умершего.
Как скучно жить, когда всё наперёд знаешь.
ДЕНЬ ЧЕТВЁРТЫЙ. НЕБЛАГОДАРНОСТЬ.
Соседка по лестничной площадке обиделась на меня за то, что я не дала ей стирального порошка, которого на тот момент у меня самой не было. Теперь каждый раз при встрече она взглядом метает в мою сторону молнии и не отвечает на приветствие. И куда подевалась её вечная заискивающе-блаженная улыбка, когда она, позвонив в мою дверь, просила одолжить ей то соль, то перец, то головку лука, то муки, то ниток. Я никогда не отказывала ей и наивно думала, что проявляю тем самым доброту. Но я убедилась, что и доброта, всякая доброта, имеет свои границы и черту, перейдя которую доброта превращается в блаженность, становясь предметом насмешек. Иногда мне казалось, судя по огоньку в её глазах, что после чего-то выпрошенного у меня, она с мужем вечером на кухне ехидно хихикали над моим простодушием и самодовольно заключали, что всё взятое у меня в какой-то степени мне не надобно. Будто я не готовлю, не стираю, не штопаю. Если человек живёт один, то это не значит, что ему ничего не нужно. Теперь я поняла. Это принцип жизни – пользоваться чужим. Прав был один мудрец, когда сказал: «Не важно, сколько дал. Важно, кому дал».
ДЕНЬ ПЯТЫЙ. СОСЕДИ.
Воскресенье. С утра, не переставая, льёт дождь. Сосед с четвёртого этажа на машине слегка ударил «Ладу» соседа с седьмого этажа. Оба, выйдя из машин, сцепились. Сначала в словесной перебранке, затем врукопашную. Многие жильцы, несмотря на дождь, спустились по такому поводу вниз и с удовольствием смотрели на этот бесплатный спектакль. Чем всё закончилось, я поняла, когда вечером пошла в булочную. Проходя мимо пивной, увидела в ней обоих. Изрядно принявшие на грудь, они сжимали друг друга в дружеских объятиях, и наверняка клялись в вечной дружбе. Всё, что напоминало о недавней стычке – это выразительный фонарь под глазом одного, да пластырь на шее у другого. Сколько копий было сломано. И ради чего?
ДЕНЬ ШЕСТОЙ. ПОДРУГА.
Пришла подруга (после тёти единственный близкий мне человек), вся зарёванная. Оказывается её бойфренд уезжает в длительную научную командировку за границу, и она, подруга, теперь боится, что там он себе кого-нибудь найдёт, а её «спишет».
- Ты что, инвентарь, чтобы тебя списывать?
- Не знаю, - продолжая реветь, проблеяла она.
- Ну и пусть. Так, по крайнеё мере, ты узнаешь, насколько он ценит тебя.
- Я люблю-ю-ю его-о-о. Я не вынесу разлуки.
Плач усилился.
- Брось. Человек способен вынести что угодно. В том числе и разлуку. Это жизнь, понимаешь. Нельзя всё переводить на какие-то условности. И почему ты не должна вынести разлуки? У тебя что, сердечная недостаточность? Или зашкаливающая гипертония? Запомни – разлука не измеряется километрами. Можно быть рядом с любимым человеком, но не ощущать его присутствия.
Плач резко прервался, и она испуганно уставилась на меня.
– Ты это о чём?
- Тебе никогда не приходило в голову, что просто так ничего в мире не происходит? Запомни: если где-то вырыли ямку, то обязательно в другом месте прибавится земли.
- Что-то я тебя не понимаю, подруга.
- Если твой друг уезжает, значит так нужно там наверху. – И я выразительно показала рукой наверх.
Подруга тупо уставилась в потолок.
- Да не на потолке! – взорвалась я. – А выше него. Ну, что, дошло о чём я?
- Угу.
- Что «угу»? Ты раньше не была такой. Что с тобой? Этот твой френд, он что, тормоз?
- Почему тормоз?
- Да потому. Ты как с ним стала общаться, тоже стала тормознутой.
- Он едет в Париж, и я хочу быть с ним.
- Так тебе он нужен или Париж?
- И он и Париж.
- Нет, подруга, он тебе вовсе не нужен. Тебе нужна его шея, чтобы на ней въехать в Париж. Причём со всеми удобствами. И теперь ты боишься, что вместо тебя на эту шею влезет другая фифочка. Я права?
Она сразу как-то оживилась, стала перед зеркалом поправлять свои волосы. У меня создалось впечатление, что ей стало легче оттого, что я догадалась об её истинных намерениях относительно её бойфренда. Она будто камень сбросила. Только не знаю откуда. То ли с души, то ли с плеч. Наверное, всё-таки с плеч. Они у неё широкие.
- Знаешь, - проговорила я устало, - я столько лет тебя знаю, а по-настоящему открыла только сейчас.
- Да брось, - весело проговорила она, - это жизнь. Ты же сама об этом всегда говоришь.
Я промолчала. Как подруга она хороша. Чуткая, приветливая, добрая, с чувством юмора. Но вот в отношениях с мужчинами это сущая стерва. Она смотрит на мужчин, как на объект охоты. Причём её цель – урвать как можно больше и пожирнее. Я даже специально для неё придумала игру «Охота на убегающего мужчину». Разумеется, убегающего от неё. Дурнушка на внешность она непостижимым образом привлекает к себе толстосумов. Но лишь до той поры, пока они не начинают понимать её истинные намерения. И исчезают.
- Хм, я одна, но не одинока, - постоянно подчёркивает она.
Я знаю – это бравада. Она именно одинока. Как и я. Потому что мы лишены семейного счастья. Это когда идёшь домой и знаешь, что там тебя ждёт любимый муж и любимые дети. И что ты ими тоже любима. А если человек живёт один, то он не может быть счастливым. В одиночестве невозможно быть счастливым. И пусть у нас будут сто любимых мужчин, то всё равно они не наши. Потому что они приходят к нам на время, а потом уходят в свои семьи. И если женщина говорит: «Я одна, но не одинока», а мужчина бьёт себя в грудь: «Я волк-одиночка», то, поверьте, это пустой звук. И за этим ничего не стоит. Всё хорошо, когда к месту и в меру.
И «одинокий волк» хорош, когда он в силе. А когда с него посыплется песок и некому будет подать ему чашку чая, кофе, виски, воды, слуховой аппарат (нужное подчеркнуть), вот тогда пусть он кичится своим гордым одиночеством и бьёт себя в грудь, а точнее, воет на луну.
Цинично? Ну, что поделать. Цинизм выставляет напоказ наши слабости и пороки, большие и маленькие. Те, которые люди тщательным образом скрывают друг от друга. Вообще-то, наши поступки это вершина айсберга. И никто не видит скрытую, подводную его часть. И часто наши поступки заслуживают не аплодисментов, а осуждения. Меня столько раз хвалили за то, за что следовало бы ругать. А знаете, почему люди не любят правду? Потому что за ней скрывается тёмная сторона их жизни. И существуют две правды. Одна, которую мы афишируем, и вторая, которую мы скрываем. Двуликий Янус знает своё дело. Зачем я всё это пишу? Ведь кроме меня никто не прочтёт эти строки. И это естественно. Ведь дневник пишется для себя. Ну, может, когда-нибудь (уже после меня) кто-то наткнётся на него и от души посмеётся над моими записями. Хотя, вряд ли. Скорее всего, я его уничтожу.
ДЕНЬ СЕДЬМОЙ. ТЁТЯ.
Позвонила тётя Ксения. Она живёт в России. Как странно это звучит. А где же ей ещё жить? Зная характер тёти Ксении, я не мог представить её без России.
Ей девяносто семь лет, но она в свои годы бодра. А живость её ума просто поражает. Воспитанная в духе девиц Смольного института, она даже к детям обращалась на «вы».
Своих детей у неё не было и к нам, её внучатым племянникам и племянницам, она всегда проявляла благосклонность. Тётя Ксения помнила революцию и часто рассказывала о тех страшных днях, когда они, совсем маленькие, сидели, прижавшись, друг к другу от страха, ожидая, что к ним вот-вот придут новые хозяева страны.
Так и вышло. Однажды в дверь забарабанили. Горничная дрожавшими руками открыла, и в квартиру ввалилась толпа пьяных матросов, и стала наперебой чего-то требовать. Мать тёти Ксении, заслонив собой детей, решительно вышла вперёд и заявила о недопустимости такого поведения в доме её мужа – инженера и полковника царской армии. Имя отца тёти Ксении было уважаемым всеми; как среди высших офицеров, так и рядовым составом. Тётя Ксения отчётливо запомнила, как из всей пьяной толпы отделился человек в чёрной куртке, должно быть, комиссар, пояснила тётя Ксения, и увёл всю команду. После этого случая к ним в квартиру больше никто не вламывался.
Брат тёти Ксении, красивый молодой офицер, запомнился ей по рассказам матери тем, что накануне октябрьского переворота семнадцатого года (именно так тётя Ксения всегда называла октябрьскую революцию), он вызвал на дуэль своего однополчанина. Наверное, это была чуть ли не последняя дуэль империи. Позже этот брат эмигрировал во
Францию, до конца своей жизни оставаясь непримиримым противником Советов.
Особой гордостью тети Ксении была её переписка с писателем Алексеем Толстым. Одно время граф ухаживал за ней и даже посватался. Но тётя Ксения отклонила его предложение, посчитав, что она не сможет осчастливить графа. Они расстались друзьями и постоянно обменивались письмами. Тетя Ксения хотела даже подарить мне все эти письма, но я отказалась, сказав, что их место в музее А.Толстого.
Тётя Ксения ещё долго говорила по телефону, нисколько не заботясь о счетах, которые ей пришлют. Её тихий голос звучал, как голос из далёкого прошлого. Свидетель крушения империи, она каждый раз напоминала мне о стране, которую мы когда-то потеряли. Заботясь обо всех, кто её окружал, она имела много друзей и хороших знакомых. Но личную жизнь ей так и не удалось устроить. В тридцатом году, когда на Украине свирепствовал голод, тетя Ксения взяла на воспитание одного украинского мальчика-сироту. Десятилетний ребёнок весил всего двадцать килограммов. Она буквально выходила его и тряслась над ним, как будто он был сделан из стекла, и одного неловкого движения было достаточно, чтобы разбить это хрупкое создание.
Потихоньку мальчик пришёл в себя, окреп, стал называть свою спасительницу мамой. И это стало высшей наградой для одинокой женщины. Но пришёл сорок первый год, и Колю забрали на фронт. Тётя Ксения имела возможность эвакуироваться, но осталась в родном городе и даже записалась в женский батальон гражданской обороны. Она не допускала мысли, что Николенька будет писать домой, а её нет.
Письма с фронта приходили регулярно, но в конце сорок второго года почтальон, измождённая женщина с чёрными кругами вокруг глаз, вместо письма дрожавшей рукой протянула тёти Ксении извещение, в котором сообщалось, что её сын Николай пропал без вести. Многие, узнав про её горе, старались утешить тётю Ксению и говорили, что пропал без вести – не значит, что погиб. Раз тело не нашли, то остаётся надежда, что Коля жив и может быть находится в плену.
Я надеюсь, что все успокаивавшие тётю Ксению сами искренне верили в то, о чём говорили. И я, спустя столько лет, им благодарна за все слова поддержки. Потому что надежда и вера в то, что Коля жив, помогли тёте Ксении продержаться в блокадном Ленинграде, или Петербурге, как она всегда называла город, в котором родилась.
И она ждала. Ждёт шестьдесят лет. Ей постоянно кажется, что вот-вот зазвонит телефон, и в трубке раздастся радостный голос: «Мама, я жив!».
Эти письма с фронта были для меня дороже всей переписки с уважаемыми в обществе людьми. В последние годы я мало виделась с тётей Ксенией, но при наших редких встречах она неизменно доставала откуда-то свой сундучок, раскладывала передо мной фронтовые письма сына, заново – в который раз – перечитывала их и приглашала меня пообщаться через письма с её Николенькой. Она не плакала, когда читала их, и даже не вытирала навернувшуюся слезу. Её глаза, полные ясного ума, уже давно выплакали всё, что можно было выплакать, и при чтении светились непередаваемой гордостью за своего мальчика, словно он живёт в другом городе и исправно присылает письма, в которых рассказывает о своих делах. И это не было причудой пожилого человека. Она прекрасно понимала, что Николенька никогда не вернётся и не обнимет её. Но это была её жизнь. И её одиночество. И та иллюзия, в которую она погружалась на какое-то время, была единственным способом не потерять себя.
ДЕНЬ ВОСЬМОЙ. СТАРЫЕ ПИСЬМА.
Копаясь в старых вещах, я неожиданно наткнулась на связку старых писем. Это были письма от моего давнего друга, с которым я когда-то переписывалась. Мы учились в одном институте, а после его окончания он уехал по распределению в другой город. Да так и остался в нём. А затем и вовсе перебрался за границу. Там он обзавёлся семьёй, но это обстоятельство нисколько не помешало ему регулярно писать мне. Мы ничего не скрывали друг от друга, и эта откровенность, такая редкость в общении между людьми, заставляла меня погружаться с головой в его послания. Эта переписка была для меня очень дорога, потому что каждое его письмо приносило для меня что-то новое. Может быть, поэтому я и сохранила их. Уже позже, когда мы, к моему сожалению, уже перестали переписываться, я всякий раз, когда мне было трудно и плохо, я заново перечитывала его письма и опять находила в них слова утешения. Среди строк его писем есть такие, которые особенно запомнились мне с момента первого прочтения.
«Существует лишь один надёжный способ найти счастье – подчинить себе свои чувства. Счастье зависит не от внешних условий, а от настроения человека. И определяется не тем, что мы имеем и чем занимаемся, а тем, как мы всё это расцениваем».
«Боль, настоящая боль, она отвлекает. Отвлекает от всего. От работы, от друзей, от близких и дорогих тебе людей, от творчества, от желания просто улыбнуться, от желания видеть кого-то рядом. Потому что, когда по-настоящему больно, не хочется ничего. Абсолютно. Тот, в кого проникает скальпель на операционном столе, не восхваляет боль. Как и тот, кто чувствует нож под лопаткой, не станет писать стихи про свой страх и ужас. А обойдётся хриплым и сдавленным «А», по сравнению с которым мировые шедевры покажутся трескотнёй. Потому что ещё никому не удавалось зарифмовать ТАЙНУ боли».
«Я раньше думал, что талант – это самый редкостный дар, которым наделила природа человека. Но с годами становится понятно, что есть ещё нечто редкостное, чем талант. Это ум».
ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ. РАЗОЧАРОВАНИЕ.
Я легкоранимый человек и с трудом отрываюсь от тех, кого любила. Менять привязанности мне несвойственно. Так уж я устроена. И дольше помню пережитое. Но, переболев, разочаровавшись, ухожу. Навсегда. Есть вещи, которые убивают постепенно, и это не обязательно связано с каким-то физическим насилием.
Существует множество способов уничтожить человека. Одним из таких способов является разочарование. Это как удар ножом в спину. Потому что здесь нет альтернативы. Отсутствие её делает человека беззащитным перед самим собой. Нельзя любить, настраивая себя на возможную измену. Нельзя дружить, предполагая заранее подлость. Нельзя во что-то верить, держа в уме отступничество. Потому что всё, во что я верю, имеет печать гарантированного существования, глубоко сидящего в моём сознании и представляющего часть моего бытия. Можно пережить любую боль, утрату, зная о неизбежности происходящего или злого рока судьбы.
Время лечит. Разочаровываясь, я теряю большее. Ибо в тот момент умирает частица меня самой. Но я не замечаю этого. Просто однажды проснувшись, чувствую, что со мной что-то происходит. И не могу понять, что именно. Окружающие мне объясняют моё состояние неблагоприятной погодой или неурядицами на работе. Но на самом деле мой организм, получив сигнал от мозга, перестаёт меня слушаться. Не ошибусь, если скажу, что по-настоящему счастлив тот, кто никогда не разочаровывался. Ни в чём и ни в ком.
НАРГИЗ БАГИРЗАДЕ
А ЕСЛИ Я УЙДУ? (рассказ)
Интересно, а если я уйду? Прямо сейчас, вот так, запросто, возьму и уйду. А что? Это ведь совсем, совсем не трудно - уйти. Надо только решиться. Гораздо труднее остаться и опять переживать, страдать, терзаться сомнениями и снова хотеть уйти. Мне надо подумать. Подумала. Всего три минуты подумала. Решила. Стала собирать вещи. Три минуты - отличный срок для размышлений, подумала бы я чуть дольше, стала бы сомневаться. Боже мой! Все эти баночки, скляночки, косметички, пузыречки. Неужели я всем этим пользуюсь? Но надо забрать все, все, все, ничего не оставлять. Нет, не думайте, я совсем не жадная, и запросто могла бы обойтись без большей половины этого барахла. Просто так эффектнее - все, бац, и нету, ни одной, даже малюсенькой вещички твоей нету. Будто и не было никогда тебя в этой квартире, не было никогда в его жизни. Откуда знаю, что так эффектнее? Подруга советовала. И я всегда думала, что если уйду, то унесу все. Я устала. Я уже ною, уже чуть-чуть жалею, отступать поздно. Боже! Ну разве может человек иметь столько обуви, при наличии всего пары ног? А мои сумки - некоторые я даже не помню. Надо было вовремя избавляться от ненужных вещей. Ладно, поздно об этом сейчас думать. Пора выматываться, пока не передумала.
Прошло два часа. Все собрала, все, все. Даже кружку свою не оставила и тапочки выкинула. Ужас, как же много места я занимала! Вот теперь так просторненько стало, и в шкафу просторненько, и в ванной. Пусть радуется.
Я запираю дверь, вздыхаю. Но уже поздно, я уже ухожу. Куда теперь? Не знаю. Ну не к маме же. Еду к подруге.
Ася открывает дверь.
- Привет! Ты откуда такая запыхавшаяся, и что это ты чемоданы притащила?
- Ты меня много не мучай вопросами. Мне отвечать неохота, я нервничать начну. Так вот - я от него ушла. Навсегда ушла. Все свои вещи забрала. Все, все, ничего не оставила. Останусь пока у тебя, буду искать квартиру.
- А ты уверена, что надо было уйти?
- Я же просила, никаких вопросов! Сейчас плакать буду. Чуть-чуть поплачу, и пойдем с тобой гулять.
- Так. Значит, не уверена. Ладно, ты плачь, а я пойду переоденусь.
Я немного отдохнула, потом немного подумала и начала реветь. Ася меня успокаивала. Очень хорошо у нее получается, меня успокаивать.
Мы с Асей выходим из дому и идем, идем, идем. Держимся за руки, смеемся. Хорошо иметь подругу, очень хорошо!
- Ася, я тебя люблю, сильно люблю!
- Я тоже тебя люблю!
- Ася, что же мне теперь делать без него?
- Сама ведь ушла, никто тебя не заставлял. Не хочешь быть с ним, не будь. Немного погрустишь, а потом пройдет. Все проходит, забывается. И хорошее, и плохое.
- И что, что потом? Что останется?
- Ой! У тебя столько еще всего будет впереди, ты не беспокойся. А потом и это забудется
- Ася, а что же тогда вечное?
- А нет ничего вечного. Мы и сами не вечны.
- Ну хорошо. Что тогда на всю жизнь, что бы однажды и до конца наших дней?
Ася остановилась, задумалась.
- Родители наши навсегда, совсем-совсем навсегда. Братья, сестры, мы с тобой навсегда.
- А мужчины?
- Не знаю. У меня еще не было такого, чтобы навсегда. Но надеюсь, что когда-нибудь...
- А я думала, он навсегда.
- А может, он и навсегда, только ты этого не поняла. Пойдем, я покажу тебе одно прекрасное место. Давай побежим, а то не успеем.
Мы бежим, хохочем, люди шарахаются, нам весело. Мы добежали. Очень высокий и очень заброшенный дом. Мне слегка страшно, но интересно. Ася смотрит заговорщически.
- Иди за мной.
- А я и иду – не понимаю, куда и зачем, но иду.
Ася бежит по старым лестницам, скачет по ним как стрекоза, я за ней. Все выше и выше.
- Ася, почему дом такой заброшенный? Здесь никто никогда не жил?
- Он не для жилья.
- Тогда для чего?
Мы поднимаемся на самый верхний этаж, выходим на веранду, и тут я вижу, что мы не одни. На каждом этаже люди. Они стоят на верандах, болтают, смеются, и кажется, периодически что-то бросают вниз.
Ася достает из-за спины огромный рюкзак. Вытаскивает оттуда какие-то вещи. Знакомые вещи. Это мои вещи. Нет, нет - это же его вещи. Его одежда, его книги...
- Ася, ты где это все взяла?
- Одолжила.
- У кого?
- У него, конечно.
- Ну, зачем тебе его вещи?
Ася подходит к краю веранды и выпускает из рук его любимую кружку.
- Поняла теперь, зачем?
Я в ужасе, я в панике.
- Ася, ты что?
- Да не бойся. Он все получит обратно. Что ты переживаешь, это так, специально для тебя.
Мы выбрасываем его вещи. Сначала его любимые видеокассеты, потом его диски. Вот уже вниз летят его любимая пилотка, его цифровая камера. Ася достает ножницы. Мы разрезаем его любимые брюки, потом ветровку. Ужасно весело! Мне ужасно весело! По-моему, всем людям, на всех этажах этого заброшенного дома, ужасно весело. Ну и мало мне надо для счастья! Наверное, я вредина. Эта мысль меня нисколечко не останавливает. Боже! Ася достает коробку с его запонками. Запонки летят вниз. Я прыгаю и визжу как ребенок. Вынимаю его любимую зажигалку и снова - вниз. Еще куча маечек, куча шорт, пара ручных часов. Никак не могу вспомнить, как это Ася притащила с собой такую огромную сумку. Но это неважно. Я почему-то счастлива. Даже захочу, не смогу заплакать, ни слезинки не выйдет. Ася рядом хлопает от удовольствия в ладоши.
- Ну, вроде все. Моя замечательная сумочка пуста.
- И что? Пойдем домой?
- Давай еще чуть-чуть постоим. Посмотри, небо так близко!
И вправду, близко. Я смотрю на небо. Вижу звезды. Много, много маленьких сверкающих звезд. А потом небо расступается, и я вижу красивые цветы, очень красивые, белые, мои любимые. Вижу себя, еще совсем маленькой и счастливой. Потом вижу море, я черпаю песок, он жжет руки, мне приятно. Еще вижу маму, папу и брата. Я их люблю! Они мне улыбаются. Потом вижу своих друзей, их я тоже люблю. А вокруг цветы, белые, мои любимые.
- Знаешь, все-таки есть в жизни вещи, которые навечно, которые действительно что-то значат. Они останутся и после нас.
Мы сбегаем вниз по лестнице, мы идем домой.
- Ася, а это здание, где мы были… Почему мы выше всех забрались?
- Так же к небу ближе.
- Все, наверное, хотят выше. Почему мы?
- Но ведь я его придумала, поэтому взбираюсь туда, куда хочу, никто со мной не спорит. Понятно?
- Понятно, – хотя мне ни черта не было понятно.
- Тяжеленный все-таки у меня чемодан. Теперь тащи его обратно. Ася, я, пожалуй, вернусь к нему. Не пришло еще время от него уходить. А зажигалку мы зря выкинули. Он ее любит, просто обожает, это же я ее подарила.
Дверь мне открыл совершенно растерянный мужчина.
- Ты что, обалдела? Ты весь дом вынесла. И как прикажешь мне на это реагировать?
- Во-первых, не весь дом, а только свои вещи. Как выяснилось, они занимали большую его часть. А во-вторых, зачем тебе как-то реагировать? Ни к чему уже реагировать. Я просто уйти от тебя хотела. Видишь, передумала.
- Ничего себе!
- Говорю же, уже передумала. Что же ты не счастливый такой стоишь?
Я вытаскиваю сигарету. Он подносит зажигалку. Хорошая зажигалка, его любимая, это я ее подарила.
Кама стояла у окна и думала. Холодно. На улице холодно, решила Кама и отошла в глубь комнаты. И надо же было ей в такую погоду приезжать! Сдался ей Баку в этот холод. Кама взяла со стола письмо. Прочитала его, наверное, в двадцатый раз и вздохнула. Теперь ветры до самой весны не закончатся. Хоть летом что ли приехала или уже марта бы подождала. Нет, надо же ей в феврале!
Вообще Кама совсем холод не любила. Какая-то лень на нее зимой находила. Как медведь во время спячки. А теперь вот приезжает ее лучшая подруга. Приезжает почти на месяц и в самую ужасную погоду. И оставаться она будет у Камы. Она, конечно, и у родственников может остаться. Но раз Кама живет одна в двухкомнатной квартире без мужа и детей, то лучше уж у Камы. Тем более подруги они очень, очень близкие. А то, что уже пять лет не виделись и живут теперь совсем друг от друга далеко, разве в этом дело? Дружба же не в расстояниях измеряется, а в чувствах. А чувства у Камы к Алине были, самые что ни на есть искренние и, можно сказать, глубокие. Вот только почему она этот проклятый февраль выбрала? Наверняка есть причины. Приедет и объяснит.
До приезда Алины оставалась еще целая неделя. Кама тщательно обдумывала, где она положит Алину спать и какую часть шкафа для нее выделит. Не будет же она целый месяц в чемодане вещи держать? Пыталась Кама вспомнить вкусы и предпочтения Алины, дабы своевременно запастись нужными продуктами и радовать подругу вкусной стряпней. Еще Кама решила, что купит пару новых скатертей. И пастельное белье не мешало бы обновить. Хотя бы один новенький комплект приобрести. Занавески Кама тоже давно поменять хотела. Были бы сейчас у нее новые занавески, сразу бы вид в квартире изменился. Но за неделю проделать это она не успеет. Да и деньги на занавеси уйдут немалые. А тратиться она сейчас не должна. Так как деньги ей нужны на время пребывания подруги в Баку. В рестораны нужно будет ее сводить. Хорошие, модные места показать. Чтобы не думала она, что нам здесь в Баку скучно живется. У нас тут хоть и не Америка, но тоже вкусно кормят. Клубов теперь молодежных сколько открылось! И музыка там очень даже модная, и людей полно, и обстановка на высшем уровне. Еще бы Алину по районам нашим повозить. Она, конечно, все наши живописные уголки и без Камы знала, ведь в Баку всю жизнь жила. В Шамаху, например, они даже вместе ездили. А сколько она еще и с родителями разъезжала. Но вот новых красивых курортных зон, которых за эти пять лет у нас понастроили, она еще не видела. Жаль только, что февраль. Куда в такой холод поедешь? Вот Кама и переживает. Совсем не то время февраль, чтобы человеку пять лет в Азербайджане не бывшему, на месяц сюда приезжать. Еще и премий у Камы в феврале никаких не намечается, и праздников нет. А в марте ей и на Новруз байрамы и на 8 Марта праздничные полагаются. Живет она в марте на полную катушку, даже откладывать удается. А в феврале никак.
Кама решила разобрать свой шкаф. Конечно, времени у нее еще навалом. Но там и другие дела вылезут. А пока надо сделать то, о чем помнишь. Все свои вещи она на кровать вывалила. И начала их аккуратненько складывать, пытаясь уместить на четырех шифоньерных полках. Вещей много было у Камы. Они и в шести полках с трудом помещались. Но стало вдруг Каме ужасно грустно. Подумала она о том, что ее подруга приедет из далекой Америки с полным чемоданом красивых, фирменных шмоток. А она, Кама, уже второй месяц ничего новенького себе не покупала. И даже если она и прикупит за эту неделю себе несколько новых вещичек. (А она обязательно себе прикупит. Это она еще вчера решила. И деньги уже для этого дела отложила.) Все равно в Баку магазинов поменьше, чем в Америке. И мода наверняка отстает. Стала Кама думать и гадать, что сейчас в Америки носят. И вообще, какая Алина приедет, какую прическу теперь носит. Волосы у Алины очень красивые всегда были. Пышные, густые. А Кама тут ходит со своими паклями, даже покраситься времени нет. Поправилась Алина, наверное, немножко. Вот Кама на три кило поправилась. Это ее не очень-то уж и портит. Все равно худая девушка. Но немного на этой неделе ограничить себя в еде не помешает. Алина ведь и раньше худее Камы была. А теперь еще эти три килограмма… Алина девушка симпатичная, можно сказать, красивая. Кама тоже девушка красивая. Даже нельзя точно сказать кто лучше. Но теперь-то Алина за границей живет. А там все по-другому. Жизнь другая. Даже воздух другой. Уж точно чище, чем в Баку. А воздух еще как на внешность влияет. Тем более уже тридцать через два года обеим стукнет. И что? Тридцать, а не мужа нет, ни детей. У Алины тоже всего этого нет. Но там на это по-другому смотрят. Там раньше тридцати пяти никто семьей не обзаводится. А детьми и подавно. Живут себе в гражданском браке. Кто с кем хочет. Не понравилось вместе жить, разбежались и дело с концом. А у нас не так. У нас если в двадцать пять замуж не вышла, то уже засиделась. А у Камы и на горизонте никого приличного нет. Даже парня нет, не то что жениха или мужа. Был недавно один. Да ну его… И рассказывать про него Алине не стоит. А вообще, что Алине рассказывать? Что у Камы за эти пять лет интересного произошло? Вот квартиру новую два года назад купила. С родителями больше не живет. Работает уже четвертый год в крупной иностранной компании. Работа как работа. Платят неплохо. Каме вполне хватает. Друзей у Камы тоже не так уж много. В выходные ходят с сотрудниками в клубы. Иногда в рестораны хорошие ходят. Не то, чтобы очень весело. А кому сейчас весело? С институтскими ни с кем не виделась давно. Только вот с Алиной и переписывается. И то последнее время большей частью о погоде. А вот приедет Алина, не о погоде же с ней говорить!
Вся последующая неделя выдалась для Камы на редкость загруженной. Во вторник она сходила в парикмахерскую. Осветлила волосы на два тона светлее. И краску красивую положила, медную. Первый раз осветлялась. Давно хотела. Никак времени не хватало. А сейчас решила. Раз уж все равно краситься пора, дай свою давнюю задумку осуществлю. Очень новый цвет Каме подошел. Только вот голова немного у Камы кружилась. Два дня на одних фруктах. Но ничего, приедет подружка, погуляют они на славу. Наедятся до отвала!
Шоппинг Кама грандиозный закатила. Скатерти новые купила. Постельное белье целых два комплекта взяла. Одежды пришлось побольше прикупить. Не хотелось Каме рядом с подружкой заграничной проигрывать. Все наряды Кама тщательно подбирала. Все шелковые кофточки, атласные маечки, платье одно коктейльное и джинсы новые, чтобы на каждый день. Даже туфель две пары новых купила. И сумочку одну. Еще Кама в хороший супермаркет сходила. Накупила продуктов фирменных. И колбас, и нарезок всевозможных, и грибочков. Кетчупов, приправ набрала. Сладостей дорогих. Сыров разных видов. Даже пармезан, натертый специально для салатов. Креветок сушеных, чищенных. Пусть удивится подружка.
Алина приезжала в субботу вечером. Написала Каме еще одно письмо. Попросила не беспокоиться и в аэропорт за ней не приезжать. Брат двоюродный ее встретит. А Кама пусть дома ее дожидается. Чем им двоим с аэропорта в пустой дом приезжать, пусть лучше Кама ей дверь откроет. И Алине приятно, и Каме хлопот лишних не будет. Кама возражать не стала.
Накануне Кама решила, что приготовит к Алининому приезду на ужин что-нибудь национальное, а все свои познания европейской кухни оставит на потом. Нежные виноградные листья, собранные ею еще летом, ловко накрыли собой свежее баранье мясо. И маленькие зеленые конвертики ровными рядами легли в кастрюлю. Через несколько минут в комнате вкусно запахло долмой. Настроение у Камы было хорошее. Она с большой изысканностью украсила обеденный стол. С утра успела убрать всю квартиру. Побрызгала в комнатах лавандовым освежителем. Где-то она слышала, что за границей очень популярно использовать в квартире освежитель воздуха. Бакинские квартиры в дни, когда ждут гостей, большей частью пахнут сары кеком, шафраном, кардамоном, отборным рисом и душистой долмой. Кама подумала, что долмой все равно будет пахнуть. И это совсем неплохо, потому что этот запах напомнит Алине ее детство и юность, напомнит шумные бакинские застолья. А освежитель воздуха - признак хорошего тона. И пренебрегать этим фактом нельзя. И в парикмахерскую Кама сбегала. Уложила волосы, сделала маникюр. Даже на свидания так тщательно никогда не собиралась, подумала Кама. Вот что значит близкая подруга приезжает. И потом, не с облупленными ногтями же ее встречать. Вдруг Кама вспомнила, что хотела купить несколько новых тапочек, но забыла. Настроение чуть-чуть ухудшилась. Тапочки у Камы давно все из строя вышли. И как она такое упустила? Ведь домашний костюмчик новый купить вспомнила, а тапочки нет. Кама постаралась не думать об этом. До приезда Алины оставалось минут сорок. И с тапочками уже ничего не поделаешь.
…В дверь позвонили. Очень Кама почему-то волновалась, когда к двери шла. Худенькая девушка с собранными в хвостик длинными волосами, в черном шерстяном свитере и голубых джинсах, без грамма косметики, с уставшим, чуть осунувшимся лицом улыбалась Каме знакомой улыбкой.
А потом они ели вкусную, душистую зеленую долму, пили азербайджанское вино и болтали без умолку. О погоде говорить не стали. Кама уже больше почему-то не волновалась. Виною тому было то ли красное, сладкое вино, то ли знакомый, простодушный голос подруги. Алина рассказала Каме, что живется ей в Америке не так уж легко. Работает она с утра до вечера, а потом еще бегает на занятия. Она же в магистратуру поступила! Два года пробовала. Наконец поступила. Закончит магистратуру, будет искать более высокооплачиваемую работу. В субботу и через воскресенье Алина подрабатывает нянькой. Жизнь в Америке дорогая. Все заботы о семье лежат на Алининых плечах. Маме уже женщина не молодая. Работу ей найти трудно. Хотела тоже нянькой подрабатывать, но Алина не разрешила. Не такая уж и легкая эта работа - смотреть за чужими детьми. А Алина молодая. Привыкнешь в выходные работать, совсем забудешь, что они могут существовать. В Америке свои законы. Хочешь жить хорошо – работай, выкладывайся на полную катушку. А отдохнуть и в старости успеем. Еще Алина рассказала, что брат ее учится в хорошей школе. И совсем уже стал настоящим американцем. Язык знает как родной. Учится на отлично. Чем ее очень радует. Из них троих он легче всего адаптировался. Совсем его на родину не тянет. Жизнь в Америке бьет ключом. И Алина за временем уследить не успевает. О личной жизни и о развлечениях вообще не думает. Так и живет в постоянной гонке... Вот только о бабушке Алина ничего Каме не рассказывала. А Кама хорошо помнила, как они бабушку, мамину мать, из Баку вывозили. Как они с ней намучились, пока уезжать уговорили. Кама про бабушку спросила. Рассказала Алина, что скончалась ее бабушка несколько месяцев назад. Мама очень тяжело ее смерть пережила. Она хоть и понимала, что бабушка старая, и смерть ее, в принципе, явление естественное. Но все равно было ей очень плохо. Плакала много. Говорила, что совсем она теперь одна в этой стране осталась. Что лучше бы она из Баку не уезжала. Отправила детей, а сама жила бы, никому не мешала. Сама Алина тоже за эти месяцы много нервничала. И денег много на бабушкины похороны ушло. Совсем Алина устала. Когда мама немного в себя пришла, решено было, что Алина поедет в Баку бабушкину однокомнатную квартиру продавать. Говорят, в Баку теперь цены на недвижимость выросли, и Алина сможет неплохие деньги за нее получить. Жить в ней все равно никто не будет. Обратно они, конечно, не вернутся. И маму она одну в Баку не отпустит. Как бы тяжело им не было, но жить они с братом будут в Америке. Вот и взяла Алина отпуск, и приехала в Баку. Если за месяц продать не удастся, она хотя бы маклеров найдет, с родственниками договорится. А деньги и через банк потом выслать можно.
- Значит, ты квартиру продавать приехала? Жаль, что в феврале. Ну, это ничего. Мы с тобой и в феврале погуляем. Ты теперь Баку не узнаешь. Вон, какая ты худая. Ты у меня здесь за месяц в себя придешь. А квартиру мы твою продадим. Я пока себе жилье искала, со всеми маклерами города познакомилась. У меня теперь в этом бизнесе связи большие. Я тебе помогу. Продадим за неделю. А потом уйдем с тобой в загул.
- Ой, как же это хорошо, что связи большие! Вот только в загул мы с тобой вряд ли пойдем. - Алина грустно улыбнулась. - Я тебе в письме не писала. Думала, волноваться будешь. Даже думала, поначалу, у родственников остаться, что бы тебе не быть в тягость. Но я в тягость не буду. Я сама со всем справлюсь. Да ну! Это такая ерунда. Дело в том, что у меня уже полгода боли в нижней части желудка. Пошла к врачу, сказали - камни в желчном пузыре. Говорят, странно, у молодежи это редко бывает. Но с моим образом жизни это, по-моему, не странно. Я-то ем все время всухомятку. А иногда вообще про еду забываю. Врачи говорят, питаться надо правильно, и таблетки кое-какие попить. Я за питанием своим стала следить и лекарства все в строгом порядке пила. Ничего не помогло. Боли жуткие. Пошла опять на обследование. Сказали, дело плохо, вырезать надо… Да ты так на меня испуганно не смотри. Операция-то всего меньше часа длится. Из больницы уже на пятый день выходишь. Потом чуть-чуть на диете надо посидеть. И все, живи, как жила. В Америке моя страховка эту операция не покрывает. А без страховки сама понимаешь. Дорого, нереально. Вот я и решила - и квартирку продам, и желчный пузырь удалю.
Кама слушала Алину внимательно. Налила себе еще вина. Капнула на новую скатерть. Посмотрела, поморщилась. Вспомнила свою красивую укладку. Спрятала почему-то свои длинные наманикюренные ногти. И вдруг заплакала. Плакала Кама. Алина ее успокаивала. Поила водой. Обнимала за плечи. Нежно улыбалась. А Кама все плакала. Алина говорила ей, что операция эта легкая. Миллионы людей живут без желчного пузыря. И даже о нем не вспоминают. И нечего Камке из-за этого плакать. И что она, Алина, уже через неделю будет свеженькая, как огурчик. И наркоза она не боится. Она его прекрасно переносит. И больницы, она узнавала, теперь в Баку хорошие. Оборудование новое, врачи в этой области опытные. А Кама все плакала. И говорила ей Алина, что обязательно Кама должна к ней в гости приехать. Потому что хоть и трудно им в Америке живется, но Америка есть Америка. Нью-Йорк - сказочный город. И, с другой стороны, это замечательно быть его жителем. И совсем она на жизнь не жалуется. Просто с дороги устала, вот и нарассказала Каме всяких ужасов. Кама все плакала. Слезы градом катились из ее глаз. Тушь растеклась, слова застряли в горле. А в комнате вкусно пахло зеленной долмой, перемешанной с синтетическим запахом лаванды.
ГАСАН ГУЛИЕВ
ТАКОЕ ВРЕМЯ (рассказ)
Сегодня утром Мехман поднялся рано. Было много дел: занятия в университете, нужно было зайти в библиотеку за книгами, да и не забыть встретиться с Самиром.
Но сперва, конечно, увидеть сына. На прошлой неделе, в понедельник, - у Мехмана в этот день были семинары, причем с первой двухчасовки, - они встретились по дороге к университету, и Самир, как показалось Мехману, выглядел озабоченным, что-то недоговаривал и быстро ушел, сославшись на то, что боится опоздать на урок. Мехман, взглянув на часы, увидел, что до начала занятий оставалось еще минут пятнадцать. Что-то тут не так! - подумал он, решив, что в следующий понедельник он его обо всем и расспросит.
И вот он выходит из дома, садится в автобус, сходит, чтобы пересесть в метро, которое и доставит его прямо к университету. Тут по дороге он и мог встретить своего сына, который тоже приезжал на метро...
Мехман, пока он шел на работу, думал о том, что его жизнь, хотя и была похожа на жизнь многих других людей, мужчин его возраста, но очень уж отличалась по существу. Если говорить откровенно, он не должен был жаловаться на жизнь: не голодал, был одет, обут, позволил даже купить себе на прошлой неделе туфли за пять ширванов, что составляет десять долларов, - подсчитал Мехман. В чем же дело? - думал он. Конечно, ответа на этот и такого рода вопросы нельзя было найти сразу, вот так, шагая на работу... Но ведь прошло немало времени с тех самых пор, когда он осознал себя взрослым, самостоятельным человеком, построил семью. Сперва, конечно, женился, – вспомнил он Фариду. У них появился сын. Есть работа в школе, полштата в университете. Он посмотрел на витрину, мимо которой проходил, и, увидев свое отражение там, подумал, что это значит полштата, если брать визуально. Половина чего? Его тела, которое мелькнуло сейчас? И какая его часть: верхняя или нижняя? Что за вопрос: конечно же верхняя, то есть твои мозги, может быть, сердце, если, конечно, оно у тебя есть?!. А как же нижняя часть: живот, который хочет, требует пищи, еды и напитков? Или ниже тоже... Он чуть было не взгрустнул, вспомнив... Но потом ведь есть еще ноги, которые требуют обновки. Нет, уже не требуют, перебил он себя, посмотрев на сверкающие туфли. Ну и что? А ноги, сами ноги?!... Что ноги, хотел было возразить он себе, но и тут вспомнил, что много лет назад он увидел в Карадаге на пляже ноги туриста, вернее, татуировку на его ноге: на одной было выведено "они", на другой - "устали". Ему стало немного веселей, как и тогда, когда они с приятелем повеселились на этот счет и часто, по поводу и просто так многозначительно объясняли друг другу: "Они устали"...
Но серьезно, он не мог понять, почему после стольких лет жизни, насыщенной разными событиями, и приблизившись к своему пятидесятилетию, ну почти, - поправил он себя: в этом 2001 году ему должно было исполниться сорок семь лет, он, Мехман, оказался в своем прежнем положении, в исходной точке. Он вспомнил детскую игру, которую купил ему когда-то отец. Это была красочная карта с картинками и разными маршрутами, прочерченными разными цветами: красным, синим, зеленым. Ты кидал кость, и в соответствии с цифрами, на которые она падала, передвигал фишку по карте. Другой партнер делал то же самое, стремясь быстрей дойти до конечной точки в их маршруте. Но вот если, не дай бог, твоя фишка оказывалась па красном квадрате, а их на протяжении маршрута было два-три, то тебя отбрасывало назад, и ты начинал игру сначала.
Мехман чувствовал именно это - необходимость начинать сначала. Но какая злая сила, какой рок, ну, конечно, не рок-н-рол, усмехнулся он, стараясь сохранить обычный свой шутливый настрой, сделал так, что он...
Может быть, все началось с Фариды, которая вначале ему понравилась, и потому он и женился на ней. Возможно, и он ей понравился, если... Ну, кто поймет их, этих женщин?! Что у них на уме? Как они выбирают себе партнера? По какому признаку? Да и выбирают ли они сами или поддаются на обольщение, ухаживания, признания мужчины? Что, черт побери, представляет собой женщина вообще? Сосуд дьявола, как характеризовала их в средние века церковь? Или нечто возвышенное, тонкое, непостижимое, умопомрачительное существо, воспеваемое многими поэтами Востока приблизительно в то же самое время...
Его толкнула какая-то женщина, которая стояла за ним на платформе станции, и, не дожидаясь, пока он войдет в подъехавший вагон, вошла в него первой. "Да, -подумал Мехман, - наши поэты, то есть классики, такую женщину не стали бы воспевать. Даже если бы тысячи лет не видели женщину. А если бы, на "машине времени", вдруг оказались у нас, в нашей действительности, то, увидев таких, просто сменили бы тематику или даже профессию". Он усмехнулся про себя, найдя, что остался верен себе, обратив и это в шутку...
Но все же, думал он, сидя в вагоне метро, ты не ответил, не понял, кто активен в выборе партнера по жизни, по сексу, мужчина или женщина?.. Может, они оба? Давай, так и решим и закончим эту никому не нужную дискуссию, - предложил он себе. - Тем более, что впереди, через час, сложный семинар. Да и разговор с сыном тоже будет, наверное, не легким...
Он так и сделал, закрыв глаза и отдав себя всего покачиванию мчавшегося в туннеле метро вагона, колеса которого выбивали на стыках рельсов свой ритм. "Вот откуда возник современный рэп, черный и белый, - подумал он. - Это из повседневности, жизни метро, где человек, будь он в США, Москве или Баку, проводит несколько часов в день. Причем не самые плохие свои часы: утром, когда он полон сил и готов отдать их работе, и вечером, когда отдыхает здесь, возвращаясь домой...". Он поразился своему открытию, хотя, возразил он себе, у музыковедов могли быть иные точки зрения, концепции, так сказать...
Ты опять, не решив один вопрос, переключился на другой, - упрекнул он себя. Научись, наконец, кончать, завершать темы, подводить итоги, - сказал он себе, обратив свое внимание на то, что передразнивает и буквально повторяет слова своего шефа - профессора Аскерова, который, как-то посетив его семинар, остался в общем-то доволен, но сделал ему это замечание. В подаче его коллеги, Махмуд-муаллима, который, как и он, был диссертантом профессора, эта фраза стала крылатой и облетела весь факультет: "Научитесь, наконец, кончать". Эту фразу можно было услышать в конце затянувшегося собрания или обсуждения, в разговоре коллег, в коридоре и буфете...
- Не отвлекайся, - приказал он себе, выходя из вагона и двигаясь за толпой к эскалатору, который должен был вывести его на улицу. - Не отвлекайся... И это тоже было из анекдота (Врач наблюдает агонию смертельно больного пациента, который, обращаясь к нему, произносит: "Доктор, неужели я умираю?!" Доктор: "Не отвлекайтесь, больной..."). Ведь ты не решил вопрос, который мог бы стать фундаментальным в науке, создал бы целое направление, объясняющее истинный характер взаимоотношений между мужчиной и женщиной. Почему они сходятся? Ну, это, положим, понятно. Биологическая, нет, физиологическая зависимость. Почему они согласны сблизиться с конкретным субъектом? То есть делают свой выбор? По какому признаку? Каков механизм, нет, принцип, определяющий этот выбор? Над этим, наверное, ломало головы не одно поколение ученых, психологов, биологов. Впрочем, по отношению к животным и птицам они достигли каких-то показателей, объяснили даже роль оперения или призывного клекота в "добрачной ситуации". А вот в отношении человека только описали, но не вскрыли первопричины того самого инстинкта, который на Западе, да и у нас теперь признают основным. Конечно, не будем забывать и инстинкт наживы, то есть деньги. Но главное, конечно, секс, заключает он, вспомнив фильм о дикой природе, где в холодной тундре перед волком возникла дилемма: броситься за добычей - пищей или пойти за самкой... И голодный волк бросился за ней, самкой...
Теперь он стоял поодаль от входа на факультет, ожидая сына. До звонка еще было полчаса, и Мехман знал, что сын должен был пройти отсюда, если, конечно, не проспал на первую двухчасовку...
Выбор... Кто делает окончательный выбор? Мужчина или женщина? - его мозг как бы разогревался перед семинаром. Он вспомнил, как в польском журнале, выходящем на русском языке, прочитал рассказ, в котором трое - муж, жена и приятель мужа, сидя в уютной комнате, вспоминали дни своей молодости. Муж рассказывал приятелю, как он долго ухаживал за будущей своей женой, у которой уже появился кандидат в женихи, как фактически смог увести ее от другого... Затем рассказ переключается на жену, которая, занимаясь вязанием, молча слушает своего мужа и тоже вспоминает, но уже про себя: так ты, дурачок, не понял, что я сама все это и подстроила?! И дальше идет ее рассказ, посредством, разумеется, внутреннего монолога о том, как все это на самом деле было...
Может, весь фокус в том, что выбирает в действительности женщина, но она при этом не кричит, не бьет себя в грудь (да и грудь ее не предназначена для этого), не показывает свои чувства и не говорит открыто, как мы, мужики (трепачи, - добавляет он), а действует молча, как бы про себя! Использует, так сказать, форму "внутреннего монолога"...
Но есть же и активные женщины, которые прямо, открыто, не таясь бросают вызов всему свету, тащат мужика в постель! Более того, не подкладывают себя под него, а, наоборот, взгромоздившись на него, понукают его как клячу. Стараются верховодить даже в постели, забывая о том, что природа, да и жизнь сама так распорядились, чтобы она была внизу. Но и находясь внизу, некоторые из них умудряются... Он вспомнил анекдот - что делать, он так был устроен: двое в постели. Он - сверху. Она то и дело просит: "чуть-чуть в сторону... Теперь так... Пожалуйста, помедленнее. Немножко мягче". И так далее. И ее интеллигентный партнер, забывший снять очки, поправляет их и с возмущением говорит: "Позвольте, Клавдия Васильевна. Извините, но кто кого трахает?.."
Фарида, нет, она не была активной в постели, вспоминает он. Она ни о чем не просила его, ничего особенного не требовала, позволяя ему быть хозяином на своем поле... И когда они расставались по делам его службы и затем встречались вновь, у себя дома, она не производила впечатления женщины, соскучившейся по ласкам своего мужа. Хотя он обычно чувствовал себя иначе. Это тоже особая тема - возможности и стремления мужчины к полигамии, - подумал он, усмехнувшись. - Она может стать объектом для фундаментального исследования. Здесь даже возможны открытия... Но вот Фарида, - думал он, - неужели она выбрала его не по воле инстинкта, а так, просто по необходимости устроить свою жизнь?! Тут она здорово просчиталась с ним. Ведь за душой у него не было ничего. Другое дело, если бы сработал инстинкт, то она бы за него цеплялась. Да, как видно, и кого-то другого у нее тоже не было... Или, может, - пронзила его догадка, - она просто безразлична к сексу, просто фригидна... Ведь статистика... - Он не успел додумать свое неожиданное открытие, так как увидел Самира. Он шел с какой-то девушкой и, увидев отца, направился к нему, предварительно попрощавшись с ней, чего, как заметил Мехман, она не ожидала; недовольно и резко повернувшись от него, она ушла.
Он притянул сына за плечи и поцеловал его два-три раза. Самир, озираясь, дал ему такую возможность, хотя и не раз предупреждал, что поцелуи между мужчинами со стороны воспринимаются там, в США, да и в Европе, знаешь как?.. Как извращение, как проявление гомосексуализма.
- Да ну тебя. Это - у них. А у нас это воспринимается как проявление любви. Что я, как отец, не люблю тебя? Не должен тебя целовать? Скажи, пожалуйста, как проявлять свои чувства к тебе, если не целовать?! Это у нас в крови. Да и у русских тоже. И у турок. Помнишь, нет, ведь ты был еще ребенком и не мог помнить, как Хрущев, а особенно Брежнев целовались со своими членами Политбюро. Что, они все были гомиками? - смеялся тогда Мехман. Но сейчас ему было не до смеха. Глядя на чем-то озабоченного сына, это было видно по его глазам, смотревшим куда-то в сторону и избегавшим взгляда Мехмана, он понял, что сын столкнулся с чем-то таким, что не дает ему покоя. Даже сейчас, через неделю после того, как он видел его в последний раз.
- Как дома? Как мама? Как твои дела? - задавал он вопросы, поднимаясь с ним по лестнице. - Давай встретимся после занятий. У меня две "пары" сегодня. Но, ничего, я тебя подожду. Пойдем, посидим в чайхане. Поговорим. Ладно?
Но Самир отказался, сославшись на общественную работу. "Знаю я вашу общественную работу", - подумал Мехман и, кивнув напоследок сыну, прошел в свою аудиторию.
... Второй семинар уже близится к концу, и Мехман порядком устал; он старается сохранить до звонка рабочий ритм, но нужно еще подвести итоги ко всей теме, которую его шеф - профессор Аскеров сформулировал так: "Тема Карабаха, его истории в азербайджанской литературе". Сам он читал лекции в потоке, который состоял из двух групп. В обеих Мехман вел семинарские занятия по этой теме; и сейчас, как объявил он аудитории, нужно было завершать тему... Чуть не сказал: "кончить", - усмехнулся он про себя.
- Осталось десять минут до звонка, - взглянув на часы, объявил Мехман, - и мы попытаемся обобщить некоторые вопросы, затронутые здесь. И хотя мы изучаем литературу, то есть литературный материал, но мы должны помнить, как я говорил в самом начале, что она отражает преимущественно историю, ее деятелей, события, факты и так далее. Поэтому первый вопрос, который был поставлен на этом занятии, относился именно к истории, фактам и событиям, имевшим место в прошлом.
Мехман взглянул на своих студентов, их было около двадцати человек, и с удовлетворением отметил про себя, что его слушали все. Почти все. За исключением юноши и девушки, сидящих у окна, за последним столом: он, наклонившись к ней, что-то шептал ей на ухо, а она, улыбаясь, демонстрировала ему свои белые, как в рекламе зубной пасты, - подумал Мехман, - зубы. Не обращая на них внимания - он устал, да и времени было в обрез, он продолжал:
- Обычно в прошлом, в советские времена, Туркменчайский договор 1828 года, заключенный между Ираном и Россией, официальная наука называла благом для Азербайджана... Часть территории Азербайджана отошла от Ирана к России, в том числе Карабахское ханство. Затем "пошел процесс", - Мехман намеренно использовал популярную в то время лексику, чтобы быть доходчивым в изложении, - присоединения всего Азербайджана, точнее, его северных территорий, к России. Этот процесс последовательно объявлялся как "присоединение", "вхождение", "добровольное вхождение и, наконец, уже в наше время, как "захват" и "результат колониальной политики царизма". Все это понятно, - обвел он взглядом аудиторию. - Но не будем забывать, что пребывание в составе "империи" дало возможность нашему народу избегнуть кровопролитных междоусобных войн, и вообще войн, так как мало кто рискнул бы напасть на мощное государство.
- Да, да, Гитлер напал, - предвосхитил он вопрос студента, который сидел у окна рядом с девушкой и теперь, подняв руку, обращался к нему. Он кивком головы разрешил студенту высказать то, что тот хотел сказать.
- Я хочу попросить вас отпустить меня. Я должен выйти, - сказал тот, и Мехман опять-таки кивком головы разрешил, предварительно выругав себя за свою несообразительность.
- А война в Карабахе? - Это сказала студентка в очках, его любимица. Она была самая активная на его семинаре. Нет, не зубрилка. Таких он не любил и относился к ним с плохо скрываемым презрением. Но это была умница. И сейчас она фактически "зацепила" его или, можно сказать, "озадачила"...
- Так это и случилось уже после распада империи... Как его результат.
- А, может, наоборот, она, эта война, и стала причиной распада СССР? Ведь хронологически это так и было, - снова заговорила студентка, и Мехману стало ясно, что он сегодня не сможет закруглить тему, завершить ее методически правильно, с подведением итогов по всем пунктам, обозначенным в их тетрадях, да и в его конспекте, который лежал перед ним. Снова, усмехаясь, подумал он, "не сможет кончить".
- Ну, это - особая тема... Как-нибудь мы ее затронем. - Его последние слова заглушил звонок, и студенты начали подниматься и выходить в коридор на перемену. А у него занятия хотя и кончились, но сегодня ему не особенно хотелось домой. Он пошел в ту часть здания, где, он знал, может увидеть сына. Так и есть, Самир стоял с той самой девушкой, которую он заметил утром, и, не видя еще отца, что-то ей объяснял... Она была с виду... - изучающе посмотрел на нее Мехман, - ну как это сказать... Да, да, "упакованной", - наконец нашел он нужное слово из сленга сверстников Самира, что означало: из обеспеченной семьи.
Прозвенел звонок на третью "пару", и Самир, отвернувшись, чтобы идти на урок, увидел отца, его испытующий взгляд, чуть улыбнулся и кивнув: все, мол, "о'кей", можешь не волноваться, пошел к своей аудитории.
Мехман стоял у окна, делая вид, что ждет кого-то, а сам незаметно наблюдал за девушкой. "Сразу видно, - отметил он, - капризная и избалованная. Привыкла командовать. Она - не подарок для Самира. Это ясно как день".
Он теперь, не скрываясь, смотрит на девушку, к которой подходит какой-то парень. Видно, что они условились о встрече здесь, так как девушка стояла, и было заметно, никуда не собиралась уходить.
- Что взыграла кровь? Любуемся молодыми? - это голос Саиды, Саиды-ханум, его сокурсницы. Теперь она доцент, преподает в параллельных с ним группах. Она когда-то, в студенческие годы, заигрывала с ним, как, впрочем, и с некоторыми другими ребятами, которые ей нравились. Но так и не остановила свой выбор ни на ком, "растеряла кадры", как она шутливо призналась Мехману при первой их встрече на кафедре, отвечая на его вопрос, замужем ли она теперь.
Они с тех, еще студенческих лет были на дружеской ноге, что позволило Мехману тогда сразу же прореагировать: "А вот он "кадр". Перед тобой". Саида улыбнулась, приняв это за шутку, хотя знала, как любил говорить Мехман, что "в каждой шутке - лишь доля шутки". Но на всякий случай, улыбаясь, согласилась, что он еще тот "кадр".
Сейчас она стоит перед ним, загородив ту сторону коридора, где находилась девушка Самира, и рассуждает:
- Что же, это вполне естественно. Я где-то читала, что мужчина к пятидесяти годам меняет свои пристрастия и вкусы в любви. Ему начинают нравиться юные создания. Верно, а? Ты согласен с этим? - провоцирует она его на раскованность, откровенный разговор. Чтобы, думает Мехман, потом использовать все это против меня же.
- Нет, - отвечает Мехман, и не кривит душой. - Знаешь, меня, как ни странно, продолжают волновать зрелые женщины. Вот такие, как ты.
Саида пристально смотрит на него; она не ожидала именно такого ответа, и видно, что она даже растерялась, но, заметив кого-то в коридоре, извинившись, бросилась за ним. В другое время Мехман, может быть, принял бы ее замешательство на свой счет. Но теперь его внимание привлекла пара, которая явно ссорилась. Это была девушка Самира. Почему ты решил, что она именно его девушка? Посмотри, укоряет он себя, как этот парень, что с ней разговаривает, уверенно, развязно и даже грубо ведет себя с ней. Мехман видит, что парень, схватив ее за руку, видимо, предлагает ей пойти с ним. Она, отдернув руку и что-то сказав ему, видимо, нелестное для него, уходит. Похоже, думает Мехман, она идет на урок, хотя и опаздывает минут на десять...
Мехман направляется к выходу, видит впереди идущего парня, того самого, что говорил с девушкой, смотрит, как он проходит к сгрудившимся машинам, садится в "мерседес" и выруливает на дорогу.
- Да, похоже, у сына будут или уже есть проблемы, - думает он и чувствует, как печаль, словно жидкость или шампунь, как в телевизионной рекламе, обволакивает всего его, с головы до ног. - Чем я могу помочь? Чем можно помочь сыну, у которого такой соперник? Новый азербайджанец, с "мерседесом", - уточняет он. - Что ты можешь сделать для своего единственного сыночка, говнюк ты этакий?! Женить? Можешь устроить ему свадьбу, как это положено отцу?! Что ты можешь противопоставить деньгам и "возможностям", как теперь говорят, этого "нового азербайджанца"?! Нового? Почему "нового"? Разве "старые" азербайджанцы не имели таких "возможностей"? Имели, и еще какие! - поправляет он себя. - Ты разве забыл Абдуллу, сына завмага Башира? Он сватался к Фариде. И раньше тебя. Но она отшила его исключительно потому, что тот был простым шофером, без образования, не имел "корочки", как он популярно объяснил тебе в тот раз, когда ты встретился с ним в чайхане, и он, узнав о том, что вы разошлись с Фаридой, дружески, хотя и не без злорадства по отношению к Фариде, сказал, что она согласилась бы выйти за него, да, да, так она и сказала ему, Абдулле, если бы у него была корочка... Понятно?..
Она, наверное, жалеет и сейчас, что упустила свой шанс. Ведь Абдулла сейчас хозяин большого супермаркета. На базе магазина отца, войдя в долю к туркам, он значительно расширил свой бизнес...
Мехман видит, что появилось новое поколение молодых людей, живущих надеждой на лучшее будущее. Часть, конечно, надеется на деньги родителей и живет, как говорится, и в ус не дуя. Как натуральный "пофигист". То есть человек, которому все "по фигу" или "до лампочки". Разумеется, не Ильича...
Он вспомнил, как на прошлой неделе он поднял с места одного "пофигиста", который умело уклонялся от ответов на его семинаре. Обычно, когда Мехман собирался было его спросить, он под разными предлогами отпрашивался с урока или отказывался отвечать. Наконец, застав его врасплох, когда тот о чем-то оживленно беседовал со своей соседкой, Мехман задал несколько элементарных вопросов по теме, и, не получив ответа, начал задавать ему вопросы самые примитивные, по школьной программе. Устав говорить "не знаю", тот вообще перестал отвечать.
Измученный вконец Мехман, у которого в тот день вообще ничего не клеилось, а на душе уже с утра было скверно, задал последний вопрос:
- Скажи-ка, где рождаются такие молодцы-игиды, как ты? Откуда ты?
- Я из села Хыдырлы...
"Эх, - подумал было Мехман, - бросить все на хрен и податься в Хыдырлы", но парень внезапно разговорился:
- Знаете, наш район находится под армянской оккупацией... Я... мы... вся наша семья - беженцы...
- Опять эти армяне, - с напускным возмущением взорвался Мехман. - Покоя от них нет. Не дают жить нам, а... Нормально работать... Получать нормальную зарплату. Нормально изучать свой предмет... Готовиться к семинару... Почему? Как сказал наш великий поэт Шахрияр, "Нэдир ахы бу миллэтин кунахы?" - с подъемом, наигранно процитировал стихи Мехман и сам же перевел на русский язык - "В чем же, в чем же провинился наш народ?!".
"Действительно, в чем?" - думал он, направляясь домой и, несмотря на свою попытку искусственно поднять свое настроение в аудитории, он весь остаток дня находился в меланхолическом состоянии.
Мехман шагает, вновь погрузившись в свои невеселые мысли, не замечая никого вокруг себя. Он проходит мимо витрин, даже не обращая, как обычно, внимания на свое отражение в них. Он видит перед собой согнувшегося мужчину, который открывает ключом висячий замок, находящийся почти вровень с тротуаром. Это от створок, которые опускаются на ночь. Мужчина поднимает их вверх, и Мехману бросается в глаза написанное крупным латинским шрифтом слово "Зибейда". Мужчина теперь поворачивается к нему лицом и, увидев его, широко улыбается, бросается обнимать его. Да ведь это - Алик, его школьный и институтский товарищ! - Мехман радуется встрече, пожимая его руку.
- Привет, мой дорогой, - улыбается Алик, открывая другим ключом дверь магазина. - Заходи, заходи... Я немного опоздал сегодня. Дома задержали. - Он показывает на вывеску, улыбаясь. - Зибейда-ханум. Моя жена.
- Конечно, - вспомнил Мехман, это ее именем он назвал свой магазин.
- Наконец-то я вижу твое счастливое лицо, - радушно говорит Алик. - Знаю, что ты должен проходить мимо моей конторы, - указывает рукой на магазин. - Несколько раз даже выходил, смотрел, когда заканчиваются занятия. Дай, думаю, посмотрю. Может, увижу моего друга Мехмана. Как-никак столько лет были вместе. Ну, дай тебя поцелую, браток. Как Фарида, как Самир? Как ты сам поживаешь? Постой, сколько же лет мы не виделись: год, два или три? Еще не стал доцентом? Как, ты еще даже не защитился? Ну, зачем затягивать?! Давай, пиши свою диссертацию...
Мехман не успевает отвечать на все эти вопросы, отвечает односложно, избегая подробностей. Да и зачем они? В основном эти вопросы риторические, и ответ на них должен быть односложным: "да", "благодарю", "спасибо", "все хорошо" и так далее. Он вспомнил коллегу Газанфар-муаллима, который был основательным в своих ответах. Когда кто-нибудь, и это знали все, неосторожно спрашивал его "как дела?", то уже не сразу и не просто мог от него отделаться и должен был выслушать все то, а это были случаи в основном отрицательного характера, что с ним случилось.
Алик, наверное, знал Газанфар-муаллима и потому сыпал вопросы, не желая выслушивать ответы и подробности, которые отчасти он уже знал. Знал от Самира, который заходил к нему время от времени по дороге на факультет.
Когда же Мехман сам спросил о его делах, то Алик, говоря о своих занятиях коммерцией, объяснил их исключительно материальными соображениями:
- Нужно ведь жить. А зарплата старшего преподавателя, извини... Ведь у меня двое малышей. Да неработающая жена, Зибейда-ханум. Спасибо Ахмедову... Помнишь его? Он выручил. Взял меня в долю.
- Какой это Ахмедов? - спросил Мехман.
- Да второй секретарь райкома в нашем районе. Бывший, конечно... Дальний родственник мой. Сам меня нашел, предложил это дело. - Иронически улыбаясь и разведя руки в стороны: - Вот этот самый новый производственный участок, на котором трудится теперь, не покладая рук, бывший старший преподаватель Алекпер-муаллим...
Мехман переводит взгляд со смеющегося лица Алика на полки и витрины магазина, сплошь заполненные импортными товарами: костюмами, дорогой обувью, мужской и женской...
- Знаешь, - говорит Алик, - хотя сейчас и ругают партаппарат, коммунистов, но они, клянусь Аллахом, были люди мудрые. Конечно, они себя не забывали. Мой партбилет тогда, я помню, и это при большом блате, обошелся мне в 500 рублей. Это тогда составляло около 500 долларов. Но они знали и то, что строй не вечен. И готовились к этому дню заранее. На черный день откладывали... И когда этот черный день наступил для нас всех, он оказался белым, счастливым для них...
Он смеется своему каламбуру. Увидев, что Мехман о чем-то задумался, как бы отключившись на мгновение от беседы, Алик реагирует:
- Не веришь... Ну так вот, ты скажи мне, смог бы ты открыть такой магазин, если бы даже ты был доцентом или профессором, а? Не отвечай. Знаю и без тебя. А ведь доцент, а тем более профессор в те годы получал зарплату большую, чем Ахмедов. Ты трудился и трудишься и сейчас в двух-трех местах... Знаю, знаю... А вот сможешь ли ты купить на всю свою месячную зарплату вот эту обычную пару обуви?!.. Он берет с полки пару туфель и подносит к глазам Мехмана, чтобы тот увидел ярлык с ценой - 120$.
- Какой это размер? - спрашивает Мехман. - Мне действительно нужна обувь. Эти я решил отдать Самиру. - Он указывает на свои новые туфли. - Они тесноваты мне. Да и ему они более нужны... Встречается с девушкой...
- Да сорок третий, твой размер. Помнишь, как ты одолжил мне свои для этого же дела. Когда я встречался с Зибейдой.
- Да, да, - Мехман вспомнил и добавил: - И брюки тоже...
Они стояли, улыбаясь, и вспоминали те счастливые дни. Потом Алик начал смеяться, вспомнив что-то, что привело его в хорошее расположение духа:
- Самое смешное случилось, - не переставая смеяться, вспоминает Алик, - когда я пошел на свидание к Зибейде в твоих брюках. Я нащупал в твоем кармане деньги, твою стипендию. Здорово мы тогда погуляли с ней на твои деньги: сидели в кафе, ели мороженое, катались на горках, на бульваре.
Смех исчезает с его лица, когда он видит молодого человека спортивного телосложения, открывающего двери магазина: "входи, входи", - говорит он и протягивает ему конверт, который достает из коробки от обуви. Парень небрежно засовывает деньги в карман джинсовых брюк и, бросив косой взгляд на Мехмана, выходит. Алик объясняет Мехману:
- Это Агабала - сын моего соседа. Охраняет магазин от рэкетиров. Раньше ведь было как хорошо. Был один участковый милиционер, который курировал все магазины на своем участке. Получал ежемесячно. Зато никто не посмел бы заявиться и требовать долю, как сейчас. Каждый мальчишка, видишь ли, считает своим долгом заглянуть и вымогает... Подлецы.
Алик подходит к полке, берет коробку от обуви и показывает Мехману:
- Вот посмотри. Видишь?
- Вижу... Пистолет марки "ТТ"...
- Вот видишь! Ты даже сразу и марку определил. А я даже не знаю, как из него стрелять. Но держу на всякий случай. - Он отбирает коробку у Мехмана и бережно кладет на полку. - Вот до чего дожил. Да, такое время…
Мехман, чтобы перевести разговор на другую тему, интересуется его зарплатой.
- Ничего, зарабатываю нормально. В три-четыре раза больше, чем ваши профессора. Слушай, хочешь, устрою и тебе такую же работу? Ахмедов говорил, что хочет открыть еще один такой же магазин. Только в другом месте. Подумай, хорошо?!..
- Подумаю, обязательно подумаю, - говорит на прощание Мехман и, вспомнив, что ему еще надо попасть в библиотеку, пожимает руку своему другу и уходит.
АСИМ ДЖАЛИЛОВ
КАК МОЛОТОК ЧУТЬ НЕ СТАЛ ГВОЗДЕМ (Юмористический рассказ)
Это был самый, что ни на есть обыкновенный молоток. Он лежал на полке среди прочих инструментов, заботливо укутанный в собственное наставление по эксплуатации. Но было в нем нечто такое, что отличало от той же Стамески, похожей на мертвый брусок, или, лежащих в обнимку с самими собой, угрюмых Клещей...
После закрытия магазина он оживал: вертел головой, матерился, даже почесывал грудь, и стоило откинуться и замереть, как ему тут же мерещились Гвозди, много гвоздей, больших и малых, новых и б/у... Короче, складывалось впечатление, что Молотку хотелось занять себя общественно-полезным трудом.
- Тебе что, больше всех надо? - куснули его как-то Кусачки по прозвищу «Семь раз отрежь, один - отмерь». - Нужно будет, приобретут.
- А личная инициатива для чего?
Сказав это, Молоток спрыгнул с полки, обошел все вокруг, открыл какую-то дверь и ахнул: за дверью оказалась витрина.
Здесь все было на показуху. Здесь все искрилось, блестело, куда-то звало. Здесь царили покой и гармония. Здесь Качество не страдало от Количества, а даже довлело над ним.
- Ишь, устроились, - ухмыльнулся Молоток и, усмотрев в этом царстве порядка явный беспорядок, стал наводить свой...
За дверь в первую очередь полетели те предметы, которые напоминали его самого - Колотушки, Молоточки, даже какая-то Разновидность топора. Особую ярость вызвал у него Пневматический молоток с индексом «Н». Он был тут же отбракован и отброшен за табличку «Не продается».
Высвободив таким образом себе жизненное пространство, Молоток затерся между Кофеваркой и Электронным Устройством для нарезки репчатого лука, напустил на себя привлекательный товарный вид и застыл в ожидании массового покупателя…
Но покупатель не шел. Если кто и останавливался перед витриной, то исключительно для того, чтобы посмеяться над простаком Молотком, который в окружении изящной Электроники и других товаров первой и не первой необходимости выглядел уж очень архаично.
Нужно было что-то предпринять, обратить на себя внимание. Поэтому он не стал терять времени, разбил витрину и выбрался на волю.
Ощущение своей цельности, неистраченности сил так взбодрило его, что он чуть не разобрал самого себя. Посмотрев вокруг, а потом на себя, он вдруг обнаружил на бедре тавро ОТК и надпись «Молоток столярный, артикул ПРМ-О1, сорт II, цена 88 коп».
«Как второй? Почему не первый?!» - возмутился Молоток.
Прикрыв рукой клеймо, он подозвал Стамеску и заставил «слизнуть» с себя позорную татуировку.
- Как же теперь без артикула? - разинул рот Разводной ключ, смирный, прилежный инструмент, но, если честно, обычный приспособленец. - Еще за подделку примут.
- Я тебя сейчас приму, - пригрозил Молоток и так посмотрел на него, что тот судорожно глотнул, стал лихорадочно самозакручиваться, да так перестарался, что заклинил челюсти.
- Довертелся? - усмехнулся Молоток и для пущей острастки так треснул бедняжку, что тот вывернулся наизнанку, челюсти-клешни отвисли, и он стал похож на грустного-прегрустного песика из какого-то польского мультфильма.
- Хулиган!..
- Жертва пересортицы!..
- С ума сошел, урод!.. - раздалось с витрины. А толстяк Пылесос пошел еще дальше. Он вдруг самовключился, загудел, затрясся, решив проучить выскочку.
Молоток затянуло в хоботок Пылесоса, который вдруг стал похож на удава, проглатывающего «Запорожец». Казалось, пришел конец Молотку. Кто-то даже крикнул:
- Да здравствует МолоткоСоС!
Пылесос загордился, поддал обороты. Хоботок ужасно завибрировал, сложился в пружинку-гармошку и в тот же миг его самого вместе с Молотком затянуло в чрево агрегата. Раздался оглушительный треск. Пылесос чихнул, и Молоток, целый и невредимый, выскочил из другого конца.
Выглянувший из стены Гвоздь ахнул и вывалился на пол.
Забеспокоился и Шуруп. Он вскочил на единственную ногу и бросился к Отвертке, нахлобучивая на ходу свою панамку с прорезью посередине...
- Слава Молотку! - изогнулся добровольно Гвоздь и подставил шляпку под удар Молотку.
- Ладно, торчи, - бросил великодушно Молоток и, повесив табличку «Закрыт на переучет», решительно зашагал прочь.
Наблюдавший за всем этим Разводной ключ вдруг заскучал, посмотрел на раскулаченную витрину, неумело засеменил за Молотком.
- Ты куда? - удивился Молоток.
- За тобой.
- Зачем?
- А я след умею брать...
- Ну и что? - пожал плечами Молоток.
- Все же... - уши Ключа опустились до самой земли.
- Ну, хорошо. Лично я иду искать Покупателя, а что хочешь ты?
- Хочу быть твоим четвероногим другом…
- Все теперь хотят, - нетерпеливо перебил его Молоток. - Лучше скажи-ка, что ты можешь?
- Все могу. Гайку закрутить, за сигаретами сбегать...
Молоток расхохотался.
- Соображаешь? Зачем мне, Молотку, сигареты?
- Тебе это подойдет, - нашелся Ключ и, пробежав вперед, стал, как это делает любая приличная собака, принюхиваться к чьим-то следам.
- Ты что? - удивился Молоток.
- Я, кажется, взял след, - ответил Ключ, почему-то кружась на месте.
- Чей след?
- П-пока свой. Но если надо...
Молоток презрительно хмыкнул и пошел прочь.
Светило солнце, в воздухе порхали пташки, по улицам носились автомобили, троллейбусы, косяком шли пешеходы.
- Столько людей и ни одного покупателя, - шел и ворчал Молоток.
Неожиданно для себя Молоток оказался в Торговом центре. Здесь хотя и было много людей, но все их действия носили, как он не без удовольствия отметил, осмысленный характер: одни что-то продавали, другие что-то покупали. Решил продаться и он...
- Извините, - остановил он какого-то типа с интеллигентным выражением лица, - случайно я вам не нужен?
- Кто? - обиженно отшатнулся тот.
- Я!.. То есть, Молоток. Могу по роже дать, за сигаретами послать...
- Простите, но я не курящий.
- А вам? - обернулся Молоток к молодой женщине с тремя авоськами в руках.
- Я милицию позову!
- Жаль, - расстроился Молоток, но заметив какого-то хлыща в джинсовом комбинезоне и с крупным, похожим на выступ носом, преградил ему дорогу.
- Послушай, друг...
- Фирма? - спросил тот, не останавливаясь.
- Чего? Вообще-то нет, но если надо…
- Ладно, показывай, - отвел его в сторону Хлыщ.
- Пожалуйста, - обрадовался Молоток, поняв незнакомца в буквальном смысле.
Ключ, наблюдавший за ними, запаниковал. Уши его скрипнули, стали торчком. Но одно ухо тут же повисло. Ключ сердито сплюнул, лягнул его хвостом, настроив на «прием», будто антенну...
- С чего начнем? - спросил Молоток с угрожающим видом.
Ключ схватился за голову. Так хватаются за голову, когда близкое тебе существо собирается наломать дров…
И впрямь, в Молотка будто бес вселился. Он вихрем носился перед ротозеями, демонстрируя свое умение стучать, бить, крошить, как того требовали его Природа, Руководство по эксплуатации, а может, и Личные идеалы.
Ключ примчался в тот момент, когда Молоток, вдоволь настучавшись и переведя все гвозди и все, что ненароком торчало под рукой, кружил вокруг самого покупателя, норовя придать его носу более эстетичную форму.
- Ты что, с ума сошел?! - бросился на выручку парню Ключ.
- Ключик! - обрадовано замахнулся Молоток.
- Лучше бей сюда, - подставляя под удар собственную шею-заклепку, взмолился железный песик, но уже было поздно...
Хлыщ с криком кинулся прочь.
Ключ - за ним.
- Ты куда? - пытался остановить друга Молоток.
- Просить извинения и вернуть вот это… - ответил на ходу Ключ, показывая Молотку прихваченные впопыхах остатки чужого носа.
И тут трелью залился милицейский свисток, и из-за угла показался весь ассортимент хозмага «1000 мелочей»: Отвертка-вертихвостка, Клещи - в обнимку с самими собой, Шуруп со шляпкой под мышкой, даже Пылесос-астматик с деформированным хоботком. В общем, все те, кто затаил на забияку нешуточную обиду.
Нейтральной группой держались те, которые не были обижены Молотком, но могли бы быть обижены. Это были Кусачки, Болты всякие и дефицитные Прищепки для белья.
- Бежим! - крикнул машинально Ключ и силой увлек за собой Молотка.
За одним из поворотов беглецам удалось оторваться от преследования.
- Послушай, - воспользовался паузой Молоток, - куда это мы бежим?
- От ответственности.
- Ты на что, лицемер, намекаешь? - замахнулся на беднягу Молоток.
- Не намекаю, а предостерегаю.
- Значит, жалеешь, урод, да? - вспыхнул Молоток и как-то неожиданно загрустил.
Сзади раздался скрип тормозов, и их обогнал фургон техпомощи с надписью на заднем борту: «Не уверен, не обгоняй».
- А мы разве уверены? – спросил неуверенно Ключ.
Молоток, инстинктивно рванувшийся было за мастерской на колесах, не стал догонять ее и постепенно перешел на шаг, а потом и вовсе остановился.
Ключ по инерции продолжал трусить вдоль тротуара, делая вид, что этого не замечает. Пусть, говорил он всем своим видом, Молоток сам решает, как поступать ему дальше.
И тут до слуха обоих беглецов донесся мелодичный перестук. Где-то рядом деловито вызванивали по металлукакие-то незнакомые инструменты.
- Наши стучат, - грустно молвил Молоток и решительно зашагал навстречу преследователям. Решение было принято. Ключик радостно подпрыгнул, отчего у него отлетела заклепка, и он на глазах распался на две «половинки». Но он на ходу «собрал» себя и,крикнув вслед Молотку: «Я, кажется, опять взял след», - кинулся от него прочь.
И тут показались они...
- Держите его! Вот он! – крикнули из толпы.
- Так он же сам к нам идет, - возразил кто-то.
- Лежачих не бьют, - подал голос Шуруп, прячась на всякий случай за Отвертку.
Но больше всех возмущался Пылесос:
- Я же Недокомплект! – кричал он, размахивая оторванным хоботком. - Кто же теперь меня реализует?
Окруженный со всех сторон Молоток виновато взирал на товарищей и не делал попыток влиять на ход событий.
- Тихо! - засвистел милиционер и включил «мигалку» на личном головном уборе. - Прошу следовать за мной...
- Куда это? - спросил Молоток.
- Куда следует... - ответил с уничтожающей улыбкой его пневматический собрат.
- В металлолом его! - предложила деревянная Колотушка.
- На переплавку! - завопила Разновидность топора.
- Предлагаю пустить его на гвозди...
- Меня на гвозди?! - ужаснулся Молоток. - Я же бывший Молоток! Вы что, придурки...
- На гвозди его, на гвозди! - завопила толпа.
- Тут что-то есть, - плотоядно задвигали челюстями Клещи.
И тут появился Ключ. За ним ступал какой-то человек с мастеровым видом.
- Постойте! - обежал всех Ключ. - Выбраковать его - раз плюнуть, лично я, - он обернулся, посмотрел на своего спутника в рабочем фартуке, - предлагаю попробовать Молотка в настоящем деле...
- То есть, вы хотите взять его на общественные поруки? - заулыбался милиционер, выключая «мигалку».
- Нет, в долгосрочную аренду...
* *
В мастерской, увешанной чеканкой и другими искусными поделками, возились двое - Мастер и Молоток.
В тисках же, обложенных мягкими подушечками, был зажат разводной Ключ. На его клешнях блуждала улыбка, напоминающая беспокойную улыбку пациента на приеме у дантиста.
- Бери правее, - наставлял Мастер, - уверен, он затянет не одну еще гайку...
И Молоток ударил друга. Он бил и вздыхал.
- Потерпи... так надо, будешь как новенький, со Знаком качества.
Потом они с Мастером осторожно разжали тиски, высвободили Ключа. Друзья обнялись. Был доволен и Мастер.
- По-моему, слово «молодец» происходит от слова «Молоток», - сказал он, и все трое весело рассмеялись.
* * *
Потом они пошли попить пива. После пятой кружки Мастер спросил у Молотка, есть ли у него заветная мечта.
- Есть! - ответил тот. - Пройтись в обнимку с Гвоздем...
- Зачем тебе это? - рассмеялся Мастер. - Уж не хочешь ли покаяться?
- Хотя бы объясниться.
- Представляю, что ты ему скажешь, - не очень почтительно звякнули челюстями присоединившиеся к ним со своей кружкой Клещи. - Извини, мол, Гвоздёк, такова жизнь: один бьет, другой терпит, третий пожинает плоды...
- Заклинься, урод! — рявкнул Молоток. - Тоже мне Сенека нашелся. Сам-то только и знаешь, что хватать да таскать из огня каштаны для чужого дяди.
- А ты всего-навсего ПРМ-01, брусок, насаженный на кол. Никак настучаться не можешь.
- Да будет вам, парни, — попытался урезонить их Мастер. - Вам-то нечего делить.
- Зато есть Чем, - угрожающе выгнулся Молоток, примериваясь к заклепке на шее Клещей.
- Ладно, ладно, - забеспокоился Мастер и сурово посмотрел на Молотка. - Если не эти ребята, тебя давно бы перековали в пригоршню гвоздей. Грех забывать хорошее.
- Двойной грех, папаша, - взвился тот, - напрашиваться на благодарность...
Возможно, на том бы они и расстались, если бы не последняя реплика Клещей, посоветовавших Молотку впредь держаться подальше от объектов ВТОРЧЕРМЕТА.
- Рано или поздно, все мы окажемся там, - изрек философски Молоток. - Но тебя, хмырь, я отправлю туда хотя бы на день раньше…
Сказав это, он так тюкнул беднягу, что тот распался на две половинки, и восстановить их в товарном виде вряд ли взялась бы даже самая продвинутая в городе Гарантийная мастерская...
НАТИК ДЖАФАРОВ
СТОУНРОК (рассказ из серии «Грады Фантастики»))
К тому моменту, когда меня собирались отправить в командировку, я уже посвятил семь лет своей жизни работе на частном телеканале « Решения Всех Проблем ». Мне суждено было оказаться одним из тех, кому приходилось зарабатывать себе на хлеб насущный, прожигая жизнь в журналистике. Тогда нас было сорок один человек. А сколько еще людей теряли свои бесценные годы, работая в других средствах массовой информации и прислуживая разного рода господам в должности пресс-секретаря...
В те далекие годы я так здорово изучил всех участников закулисной борьбы, что стал считаться в среде коллег главным прорицателем, а подчас и созидателем всех событий, происходивших на наших глазах. Этому мне всегда помогал мой опыт, складывающийся прежде всего из того, что я в своей жизни успел увидеть и услышать от других людей. Плюс ко всему, у меня, по сравнению с моими коллегами, было одно особое преимущество – мое умение пройтись по всей цепочке тайных интриг и рассказать об этом на телеэкране, никак не пострадав при этом.
Мы давно уже привыкли к тому, что если одного из нас собирались отправить в командировку, то, значит, где-то в самых высоких на планете кругах власти происходит очередной передел сфер влияния. А это, как известно, приводило к большой перекачке денежных масс. На это мы даже не обращали никакого внимания, потому что каждый из нас, не занимаясь изнурительной работой, имел, по меньшей мере, три министерских оклада в месяц. И, при желании, мог оттачивать свой журналистский талант одновременно и на других телекомпаниях и в редакциях газет и журналов, не имеющих с нами ничего общего. И даже, если угодно – грузчиком.… Каждый, знаете ли, с ума сходит по-своему.
В этом плане я был одним из первых, среди моих друзей по телеканалу. По моей просьбе и по протекции моего хозяина я работал в нескольких влиятельных изданиях. Вначале это был «Плейбой». Там мне приходилось заниматься выяснением отношений представителей различных религиозных конфессий и политических образований к проблемам семьи и общества, морали и сексу. Его хозяйка, обворожительная Алена на деле оказалась большой поклонницей слабого пола, и потому в ее ближайшее окружение допускались исключительно подобные ей экстравагантные особы. Эти женщины так воняли своей парфюмерией, что любой из мужчин относился к ним, по меньшей мере, брезгливо.
Затем это были две частные газетенки. Они имели в свое время небывалый рекордный тираж. Одним из хозяев был король сахарного тростника Альвардо Бонтес, который, если верить слухам о нем, еще в ранней молодости убил своего хозяина и на выпотрошенные из сейфа деньги подкупил правосудие и даже перевел на себя все движимое и недвижимое имущество убитого хозяина. Теперь же новоиспеченный латиноамериканский нувориш, прибегая к махинациям и игре на бирже на понижении цен, каждый год разоряя и присваивая себе собственность чуть ли не ста мелких фермерских хозяйств. Хозяйкой другой газеты была уже изрядно подряхлевшая мадам Франсуаз Арно. Все в газете шутили, что мадам Арно родилась в один день с Наполеоном. И именно это обстоятельство заставляло ее тянуться к мужскому сословию сильнее с каждым ее прожитым днем.
Два политика-сенатора не уступали друг другу в коварстве и вероломстве. Они оба присваивали себе все чужое. Тем более что правосудие всегда оказывалось на их стороне. В этом я непосредственно убеждался в течение двух отработанных на них лет в должности штатного журналиста и личного пресс-секретаря.
Последней протекцией моего хозяина был полулегальный и очень популярный в то время телевизионных канал «Мир Чудес». Его экраны постоянно демонстрировали пиратские видеофильмы и прочее запрещенное цензурой и законом кино вперемешку с передачами на моральную тему. И если лейблом нашего телеканала был череп с двумя буквами по бокам и одной сверху, то лейблом телеканала «Мир Чудес» была обнаженная женщина, которая была прикована между буквами «М» и «Ч». Этой «счастливицей» каждый год становилась молодая женщина, которая одерживала победу на конкурсе «Мир Молодых и Красивых», проводившемся для того, чтобы молодые конкурсанты и конкурсантки смогли вовсю проявить свои способности в различных областях непристойного деяния. Хозяином этого хорошо организованного телевизионного шоу был «Рик Актавирьян – премиленькая сволочь». Так его называли в лицо враги, друзья и даже его подчиненные. Этот человек не терпел женщин. Он просто их боялся. Всю свою жизнь Рик проводил в том, что коллекционировал подобные телеканалы.
И, как вы, наверное, догадались, над всеми ними стоял мой хозяин – Каин Искариот. Он к тому времени второй год подряд являлся владельцем телеканала «Решения Всех Проблем», унаследованного им от его отца, умершего от рака.
В те редкие моменты, когда происходил упомянутый мною процесс передачи сфер влияния, наш хозяин говорил «баста» и все наши хождения по чужим телеканалам и редакциям газет и журналов мгновенно прекращались. Мы быстро сплачивались в единый организм и занимались нашей «любимой работой». В такой вот процесс, ни минуты не колеблясь, «нырял» наш хозяин.
Через некоторое время после «бури» наступало «затишье». В это время все мои сослуживцы окружали меня и начинали расспрашивать о том, что было, что есть и что будет. И лишь после того, как я удовлетворял все их любопытство, в очередной раз оставался один на один с самим собой.
Если б вы знали, какими тоскливыми бывали первые минуты моего одиночества. Но вскоре все проходило, и я вновь садился за работу.
А в это время, где-то «наверху» все представители «власти предержащей» уже обменялись компроматами и ожидали упоительного процесса – перекачивания денег.
В такой долгожданный день наш хозяин вызывал к себе в кабинет одного из нас, разумеется, им был тот, кто больше других оказывал ему различные услуги, и отправлял его в командировку. Таким образом, он благодарил своего бога за ниспосланные ему свыше миллионы. А значит, командировочному тоже кое-что перепадет.
Но что будет потом? Как всегда. Одни знают, другие будут только догадываться.
В последние дни настроение нашего хозяина было на «нуле». Он постоянно ходил мрачный и подавленный. В нашей среде с каждым днем становилось все хуже и хуже. Все по пустякам срывались на своих коллегах. И только тогда, когда хозяину стало совсем плохо, он вспомнил обо мне.
Наш короткий разговор происходил в его личном кабинете, располагавшемся на сто двадцатом этаже здания, принадлежавшего нашей транснациональной корпорации. А туда суждено было войти не каждому. Не долго думая, с чего начать, он сразу же сказал, что сегодня я должен буду отправиться в весьма далекую командировку. В самый засекреченный город на Земле. Что я за сутки должен буду описать и отснять на кинопленку всю жизнь в этом уголке планеты и при этом не доставить каких-либо неприятностей ни военным, ни церкви, которые ненавидят представителей «четвертой власти». После этого «наш трудоголик» дал мне пару часов на сборы.
Во второй половине дня я приехал в аэропорт, принадлежавший нашей транснациональной корпорации. Там сел в самолет, следовавший по специальному маршруту до заснеженного местечка под названием «Хвойный лесок». Эта территория граничила с мысом «Доброй Надежды». Я очень прошу вас не путать его со знаменитым мысом, что располагается в Южной Африке. Это совсем в другую сторону. Здесь я встретился со своей съемочной группой. Потом мы пересели в военный самолет. И очень скоро долетели до места под названием «Горошек». Тут мы пересели вторично. На сей раз на автомобиль.
Мы долго ехали по ровной, покрытой толстым слоем снега дороге, затерянной посреди безжизненной ледяной пустыни. Не знаю, что было здесь, например, летом, но сейчас моим глазам открылась белая равнина, откуда время от времени вылезали короткие толстые пни. Дорога вела нас на южную оконечность того самого засекреченного города, где долгие годы располагалась военно-космическая дивизия стратегического назначения.
Каким бы странным это не показалось, но снежная дорога являлась единственным звеном, что соединяло город со всем остальным миром людей. По дороге в Стоунрок, так назывался этот город, я думал, что увижу такое, о чем вспомнить будет страшно.
И я не ошибся. В самом начале нам пришлось пройти довольно изнурительный, а подчас унизительный контроль со стороны военных, которые, применяя грубые и бестактные способы, вперемешку со спецтехникой демонстрировали свое нам недовольство. После чего мы смогли въехать в город.
Стоунрок, в отличие от этих «слуг в крысиной форме», встретил нас своей чудесной погодой. Нам даже пришлось оставить всю нашу зимнюю одежду в машине. Да, я даже не мог сказать, что находился на самой крайней точке нашей планеты, где по утверждению ученых круглый год царит вечная мерзлота. Нам открылся великолепный вид, похожий на вид древних городов, с бессмертных полотен художников минувших эпох. Под яркими лучами восходящего солнца играли всеми своими сводами, треугольниками и многоугольниками разноцветные крыши двухэтажных частных домиков. Вокруг них трудами бережливых и заботливых хозяев цвела разнообразная зелень, плодоносили деревья и ягодные кустарники. Поражали взгляд экзотические цветы приусадебных участков. Каждый дом был построен и украшен по индивидуальному стилю, выдававшему тонкий вкус его обитателей.
Вся домашняя мебель была выстругана самими жильцами. По традиции в городе все было принято делать своими руками. Жилища имели просторную веранду, невероятным, волшебным образом переходящую в холл, несколько маленьких комнат на первом этаже, где жили хозяева и большую кладовку. В ней хранили продукты, варенья, банки и прочую домашнюю утварь. Все вина, коньяки и пиво, что пили жители Стоунрока исключительно в знаменательные дни, они держали в глубоких погребах. На одной половине второго этажа, как правило, был небольшой тренировочный зал, жители города уделяли большое внимание своему здоровью. На другой половине имелись комнаты для гостей. Завершал архитектуру чердак. Местные жители отводили его под детскую комнату. Там совершали свои шалости самые маленькие и любимые члены семьи вместе со своими четвероногими питомцами. На каждом этаже, даже на чердаке, имелись соответствующие сантехнические удобства. Так что в этих домах жить довольно-таки комфортно.
Казалось, что это самый обыкновенный город, каких много на нашей хрупкой планете. И не скажешь, что он настолько засекреченный. И что ни на одной географической карте мира его просто нет. И это не потому, что его забыли туда нанести. А потому, что это еще одна Тайна Земли, имеющаяся в наличии у наших спецслужб. Хотя секретов у них огромное количество.
Под городом имелась разветвленная сеть подземных коридоров, выходивших в подвал каждого дома. Эта система бомбоубежищ и подземных укрытий существует в городе давно. Начало она берет у самого берега океана. Примерно три века назад над планетой стал разрушаться озоновый слой. Это привело к большим изменениям в земной атмосфере. С того момента дыра продолжала расширяться. И через некоторое время покрыла собой весь город. Через десять лет после этого на Стоунрок обрушился целый град мельчайших метеоритов. Хотя никто на планете об этом не знает, равно как и про сам город, метеоритные дожди частенько посещают этот маленький уголок нашей планеты.
В центре Стоунрока располагается пятиэтажное здание. Оно занимает территорию почти в три километра. Это единственное сооружение такого рода в городе по замыслу его архитекторов имело форму каре с четырьмя главными входами. В центре этой фигуры, на возвышенности, в окружении, не побоюсь сказать «чуда архитектуры», была построена небольшая по габаритам обсерватория, год от году получавшая все самое современное и передовое оборудование, созданное в единственном экземпляре, специально для нее. Этим оборудованием всегда были довольны ее сотрудники, ведь оно оказывалось не только легким в обращении, но и давало более широкие исследовательские возможности. Со всеми своими сложными и не очень структурами, городскую управу жители Стоунрока прозвали не иначе как РАТУША. Это и старинное название такого рода учреждения и одновременно аббревиатура. Она расшифровывалась следующим образом: - Разведка, Абсерватория (хотя это слово начинается с буквы «О»), Территориальная Управа, Школа и Архив. Именно все эти вышеперечисленные функции, и именно в перечисленном мною порядке исполняли сотрудники городской управы.
Я уже говорил, что город полностью изолирован от остального мира людей. Так вот, именно эта причина и заставила «отцов города» пойти на такие необычные меры.
К только что сказанному мной необходимо добавить, что исполнением разведывательных функций заняты исключительно офицеры и сержанты военно-космической дивизии стратегического назначения, которые являются постоянными клиентами трех маленьких баров и двух небольших ресторанчиков города. Они же и построили малогабаритную обсерваторию посреди управы.
К моему большому сожалению, я не могу ничего рассказать о самой военной базе, так как нас туда не впустили
Вспомнив про наказ моего хозяина – не доставлять никаких неприятностей военным и церкви, я на этом не настаивал.
Во второй половине дня нас приняла мэр города Стоунрок Аноис Гротт. У нее в кабинете я в первый и, думаю, в последний раз в своей жизни увидел карту города и всех его окрестностей. На карте Стоунрок выглядел словно дыра, пробитая кулаком в большом и плотном листе театральной афиши. Город был вытянут с северо-востока на юго-запад. Стоунрок имел площадь, немногим превышающую пятьдесят пять квадратных километров. На его территории, к моменту пребывания нашей съемочной группы проживали сто пятьдесят три тысячи человек.
Первое, что меня изумило в этом городе – это постоянная летняя погода. А теперь изумление номер два: оказывается, этот город, если так можно выразиться, лежит параллельно той самой оси, вокруг которой вращается планета Земля. И город смещается так же, как смещается сама ось. Эта его особенность и является одной из причин частых землетрясений на планете. Об этом, как и о многом другом, никогда и никому не говорилось. Потому, что это считается, чуть ли ни одной из самых главных Тайн Земли. Ее бережно охраняют военные, политики и спецслужбы, тайные организации, религиозные конфессии и даже древнейшие на планете ордена, которые обладают космическими масштабами и подчинялись в свою очередь Вселенскому Разуму вот уже долгие тысячелетия.
К западу от Стоунрока, на тридцати километрах пригородной земли расположен золотоносный прииск. Еще в конце прошлого века у властей был выбор – либо с земли собирать по три-четыре урожая в год и на этом строить весь городской бюджет, либо добывать там золото. Золото оказалось намного важнее.
К востоку от города имелась ничейная земля – три с половиной километра чистого белого песка, заканчивающегося берегом океана. На этом месте городские власти вот уже четвертый год подряд обещают построить пляж со всевозможными аттракционами. Интересно, выполнили они свое обещание?
К северу от города, расставив свой великолепный каменный наряд, стояла гора, высотой в две тысячи пятьсот метров и площадью в шесть с половиной километров. Как раз эта гора и является второй частью в названии города. А первой ее частью является каменоломня, распространившая свои владения по соседству с ней. По отношению к городу каменоломня находится на северо-востоке. В тех местах, приблизительно двести лет назад добывали базальт, мрамор, гранит и другие полезные ископаемые. К моменту нашего пребывания в городе эта земля, сплошь усыпанная кучей камней, не обещала ничего хорошего. Все тогда находилось в глубоком запустении. Но в будущем, за счет этой территории жители города собирались расширить свои владения. Ведь население этой части планеты постоянно росло. И не только за счет деторождения, но прежде всего за счет бывших солдат и офицеров военно-космической базы, не пожелавших вернуться домой после демобилизации или отставки. В городе они находили себе возлюбленных и женились. Или же оставались там вместе со своей семьей.
Вот вам, за неким исключением, сам город и его название. СТОУНРОК – Камень-Гора. Да, чуда я здесь не увидел. Хотя немного позже я понял, что утром чудо «прячется и появится только к вечеру». Главное - немножко подождать.
На окраине города, недалеко от горы располагалась прекрасная церковь, построенная из неизвестных пород камня еще в конце семнадцатого века. Настоятелем церкви был преподобный отец Рот, который для того, чтобы занять свою паству полезным делом, открыл всевозможные кружки по интересам для женщин. И пока их мужья трудились на своих нелегких производствах, их жены занимались разведением цветом, шили одежду, присматривали за детьми и престарелыми и участвовали во всей церковной жизни города.
Да, патриархальный городишко, ничего не скажешь.
При церкви имелся свой детский садик, где резвились самые маленькие граждане города. Там они играли и постигали азы языка, счета, одновременно с этим изучали Слово Божье. Если садик содержался исключительно за счет добровольных пожертвований, то школа, хотя и состояла при церкви, но все же субсидировалась из бюджета городской управы. Так, ненавязчиво, соединялось мирское и Божественное в сознании каждого гражданина города Стоунрок, что вел свою деятельность как небольшое самостоятельное государство.
Странно, но я почему-то посчитал, что город с таким необычным названием – Стоунрок населен людьми, обладавшими способностями чародея. Может потому, что в голове у меня возникала ассоциация с другим названием – Стоунхендж.
Но, так или иначе, я увидел очень дружелюбный, доверчивый и провинциальный народ, с которым так здорово сдружились военные, что взяли некоторых из них к себе на работу дворниками, водителями и механиками легковых и грузовых автомобилей. Стоунрокцы утверждали, что работать на базе выгодно, там платили в три раза больше, чем на гражданке, да и к тому же не надо было носить форму.
А еще граждане славного города работали в школе. Там они обучали своих детей и детей военных. В детском садике. А самые крепкие и выносливые трудились в рудниках и на прииске, добывая у Земли ее богатство – золото и различные металлы.
Это тоже было своего рода чудом. Ведь мы, с нашими урбанизированными привычками и материалистическим отношением ко всему, возможно, не дойдем до их уровня понимания жизни, духовной чистоты и почти детского восприятия мира.
Меня многое удивляло в стоунрокцах. Но когда я узнал, что в городе вот уже больше ста лет отсутствовали тюрьмы, я страшно разозлился. А тюрем им было и не надо. Каждого возмутителя общественного порядка, силами военной полиции, свободно и без наручников приводили к преподобному отцу Роту для беседы, во время которой бедняга раскаивался и признавал свою вину, и весьма редко случалось, что бы он совершал проступок во второй раз. К такому порядку постепенно приспособились и военные. Генералы без всяких условий направляли к священнику своего провинившегося солдата, сержанта и даже того, у кого под лучами солнца играла на погонах всеми своими гранями пятиконечная звезда. В случае, если человек совершал противозаконное деяние в третий раз, что было по нормам морали стоунрокского общества просто немыслимо и даже крайне возмутительно, его отправляли в военную тюрьму, где он находился от десяти дней до трех месяцев. В течение этого срока он лишался привилегий гражданина города Стоунрок и выполнял всю самую грязную и тяжелую работу в городе и на военной базе. Бесплатно.
Таким образом, появился некий человеческий симбиоз, при котором армия и жители Стоунрока срослись в единое целое. Да и церкви это шло на пользу. Во время общения преподобный отец Рот находился в курсе всего происходящего как в самом городе, так и на военной базе.
Отец Рот был единственным, кто имел привилегии – покидать и возвращаться в Стоунрок в любой момент. И все потому, что он являлся священником – лицом, которому не было никакого дела до светской власти. У него был для этого даже свой собственный маленький самолет. Многие граждане славного города Стоунрок по секрету мне рассказали о замаскированном аэродроме, в горах. Там и был ангар, где стоял личный самолет отца Рота.
Когда дело шло к вечеру, преподобный отец Рот пригласил меня для короткой беседы, во время которой он был напыщен и одновременно сдержан. Короче, таким, каким показывают священника в кино. В тот момент вся его учтивость и любезность словно испарились. И передо мной скорее стоял воин в сутане, нежели человек, облаченный священнослужительским долгом. Все его вопросы были короткими и конкретными. Складывалось впечатление, что священник для чего-то прощупывал меня. И через полчаса отец Рот решился, как мне показалось, на нечто ему не свойственное. Он дал мне видеокассету. На ней был записан компромат как на моего хозяина, так и тех, кого он представлял. Возможно, в этой компании были и те политики, на которых я работал, и те, которых видел на разных приемах, заседаниях тайных и явных комиссий, и может быть те, кого мне еще предстояло узнать. Отдавая мне видеокассету, отец Рот объяснил, что если я хоть краешком глаза загляну в содержимое, то эта минута окажется последней в моей жизни. Невзирая на Знаменитую Заповедь «Не убий».
Те, кто стоял за спиной моего хозяина, стремились всеми силами уничтожить этот хрупкий мир, спрятанный в этот маленький город. Но Церковь и военные стояли на его защите. Позднее к ним присоединились все лауреаты Нобелевской премии, понимавшие назначение такого экологического баланса. Вся команда землян делала все от нее зависящее для того, чтобы закончить весь этот спор Миром. Но, понятное дело, что в случае крайнего обострения ситуации у армии и церкви были припасены вещи, превосходящие мирные инициативы.
В секунду одно напутствие сменило другое. Не знаю почему, но я почему-то пообещал священнику исполнить его наказ и не влезать ни в какие передряги.
Перед выходом из церкви одна монашка вручила мне один из редчайших экземпляров Библии, как подарок преподобного за мою откровенную исповедь. Да, - подумал я тогда, - тут все было предусмотрено. Этот экземпляр сопровождал меня во всех моих поездках и не раз спасал меня от смерти. Сейчас редчайший экземпляр этой священной книги занимает у меня в доме самое почетное место.
От всех ветров, дующих с севера, Стоунрок защищает гора, под названием Рок Айлонд – Гора Айлонда. Информация об этой горе имелась во всех энциклопедических изданиях всего мира и занимала всего несколько строк. Из них любой желающий мог почерпнуть для себя сведения о том, что некий астроном-любитель по фамилии Айлонд со своим самодельным прибором, здесь, на этой горе смог послать сигналы в далекий космос, представителям разумных цивилизаций. И ровно через год, день в день, принять и расшифровать сигналы с далекой планеты. И таким образом получить немало сведений об обитателях Треумы – загадочной планеты из созвездия Лебедь, что явилось наиглавнейшей причиной пребывания у подножия горы военных и особых научно-исследовательских бригад ученых... И такой особой засекреченности Стоунрока.
Генриха Айлонда давно уже нет в живых, но память о нем жители сохранили в названии горы. Той самой, что составляла вторую часть названия города. В Стоунроке не возводили памятников и мавзолеев в честь героев и победителей потому, что, во-первых, того не позволяет территория, и, во-вторых, люди считали, что драгоценные камни необходимо всегда оставлять живым и не отдавать их в пожизненное пользование мертвым. Именами героев здесь названы улицы. Многие из них, к сожалению, безымянны. Они так и называются, - Первый безымянный проспект, Вторая безымянная улица, Третий безымянный проезд. Ученые признали за ним самое главное открытие в земной астрономии. Признают ли люди? Да, наверное. Если им раскроют тайну Стоунрока.
На сегодняшний день нет никакой информации о том, что именно Генрих Айлонд является автором открытия, под названием «Феномен Стоунрока». И та самая карта, что я видел в кабинете мэра, была составлена им.
Как ни странно, эта гора является единственным местом развлечения всех жителей, откуда в местную казну поступает немалый доход. И чтобы увидеть своими глазами то, что видят горожане каждый вечер и каждую ночь, я со своей съемочной группой дошел до горы и за небольшую плату поднялся на шестиместном лифте на самую вершину этого чуда природы. Там уже стояли специально приготовленные кресла, своеобразный кинозал под открытым небом на полторы тысячи мест. За ту же плату мы вместе с жителями города стали свидетелями непривычного для меня чуда. Все произошло так, как и предполагал, признался я самому себе в тот момент.
В небе над горой происходила непонятная людям химическая реакция, колоссальная по своим размерам. За ней- то и следили как ученые, так и военные. Что-то буквально «съедало» небо и проплывающие облака. По границам сжигания я видел фейерверки огней, искры, летящие в разные стороны и дальше. Где-то глубоко в космосе открывались, невиданные дали, летящие кометы, падающие астероиды, сверкающие созвездия.
На моих глазах происходил разговор людей Земли с кем-то из космоса. Земляне не открывали рта, люди, как мне показалось, переговаривались телепатически. Они улыбались, махали руками, и что-то показывали на пальцах.
Неожиданно ко мне подошел командующий военно-космической базой стратегического назначения, трехзвездный генерал Мартин Грэмп и предложил мне надеть специальные черные очки.
Поблагодарив его за оказанную им любезность, я надел очки. И тут же перед моими глазами появились представители сразу четырнадцати космических рас. Видевшие это жители Стоунрока и военные здорово злились, когда преподобный отец Рот на своих публичных проповедях говорил об этом как об «открывшихся вратах ада», куда попадает каждый грешник. И все это из-за того, что священник был единственным из местных жителей, кто ни разу не поднимался на эту гору. И не видел всего того, что так часто видят они. А может, он говорил такое потому, что не понимал, что в городе с таким удивительным названием, как Стоунрок, давно уже заведен тот порядок вещей, что был на планете в далекие и давно всеми забытые времена Великого Хаоса. Говорят, что люди в то время видели духов, и без всяких приспособлений смотрели в иные миры, будь они в космосе, или же в других измерениях и разговаривали с духами и с обитателями других планет точно так же, как общаются друг с другом два человека, живущих по обе стороны узенькой дорожки.
Почему времена Великого Хаоса забыты, да к тому же и всеми?! Ты же о них почему-то помнишь? Да и как ты видишь сам, об этом помнят и стоунрокцы, - сказал я самому себе, - почему такое могли себе позволить наши далекие предки, в отличие от нас – живущих сейчас? Наверное, потому, что этому тогда способствовали различные религии и культуры, что имели безграничное влияние на людей. А современные религиозные конфессии, наверное, не поняли этого.
Всматриваясь в небо, генерал признался, что у них в городе все происходит так, как это было во времена знаменитого героя, кем был Конан Варвар.
Моему возмущению не было конца. Мало того, что генерал присвоил себе весь город, он еще и литературного героя сюда приплел. Сам ты «варвар», - хотелось мне сказать. Но не сказал. Промолчал. Струсил. Он звал Конана «варваром». А это не правильно. Потому что в переводе с греческого «Конан» означает «трудолюбивый». Это все равно, что сказать о том, что знаменитая Жанна д`Арк была простой французской крестьянкой, как утверждали историки двадцатого века. Хотя приставка «д» сразу же указывает на ее древнее дворянское происхождение.
Потом генерал предложил мне глубоко вздохнуть и снять очки.
Так я и сделал.
И вот, когда очки были у меня в руках, когда вдох завершился выдохом, я своими глазами увидел не только необъяснимые космические процессы, не только представителей четырнадцати инопланетных рас, но даже и планетарные энергии, образовавшие между собой нечто похожее на радугу. И только тогда я, наконец, понял, что за открытие было совершено Генрихом Айлондом много-много лет назад.
Мне очень не хотелось спускаться с горы, но время неумолимо заставляло это сделать. И в тот самый момент меня кто-то окликнул. Я обернулся. Но никого не увидел.
Буквально через секунду я вновь услышал все тот же голос. Тогда я поднял голову и увидел, что где-то в космосе один из инопланетян машет мне своей маленькой ручкой. Как мне показалось, им был ребенок. Этот коротышка имел синеватую кожицу, широкие и добрые глазки, небольшой носик, по форме напоминающий пипетку, маленький ротик, похожий на искривленный шестиугольник, вытянутые, как у собак, ушки. Его круглая, словно колобок, голова держалась на таком же кругленьком туловище. Малыш имел две прямые ножки, заканчивающиеся семью пальцами, и две ручки, с тем же количеством пальчиков. Он предложил узнать мне свое будущее, в которое он меня поведет. Ребенок знал, что сюда я больше не вернусь. И мы с ним больше никогда не увидимся. Но я отказался. Наш с ним коротенький разговор происходил без произношения слов. Мы понимали друг друга, буквально не открывая рта.
Неожиданно для себя у него на затылке я увидел то, что нами принято называть «третьим глазом». И когда я сказал ему об этом, он удивился. Потому, что этого никто не видел. Даже те, кто в это время стоял с ним рядом, там – далеко в космосе, на его родной планете. А «глаз» светился всеми цветами радуги, образовывая на удивление правильный круг. Энергия, идущая от него, была теплой, и я почувствовал, что она воздействует на меня. У меня даже пошли слезы.
Мои способности анализировать события сыграли на тот момент по-другому. Я, оказывается, не только умею анализировать, но и видеть то, чего никто не видит. Для этого надо просто поверить в себя, и только. И самое главное – до конца. А ведь именно этого и недостает нам, живущим за Стоунроком. В этом же городе доброты и человеческой теплоты было сколько угодно.
Маленький инопланетянин сказал мне, что все время, пока я буду жить на этом свете, он будет следить за мной и помогать мне. Единственное, что я должен буду сделать, это поднять наверх голову. И тогда я услышу его и увижу. Это так просто.
Да, - мысленно произнес я, - тут умеют любить и знают цену каждому доброму энергетическому посылу.
Когда спустился с горы, я очень пожалел о том, что сюда больше не вернусь. И не смогу создать в этом прекраснейшем городе на Земле семью. Пожалел и о том, что я закончу свое земное пребывание совсем в другом месте.
Такая вот жизнь протекает каждое утро, день, вечер и ночь на оконечности «Яичка», - как прозвали тут планету Земля. На самой своей высшей точке, что располагается на мысе «Доброй Надежды». Только не перепутайте это место с Африкой, потому что это второе название города Стоунрок. Потому как в этом прекрасном городе жители надеются на то, что такое же отношение человека к человеку будет рано или поздно царить по всей планете, имя которой Земля.
Выезжая из города, мы вновь подверглись все тому же унизительному контролю со стороны военных. И я понял, что время чудес закончилось, что настали тяжкие будни.
Сразу же после возвращения я пришел в кабинет Каина Искариота и передал ему видеокассету. Ту самую, что просил меня передать отец Рот.
Что было потом? Не знаю. Но наш дорогой хозяин остался на своем месте.
С тех пор прошло очень много лет. Мне сейчас ровно сто два года. В своей жизни я много чего повидал. Меня не раз использовали как друзья планеты, так и ее враги. И я так больше никогда не побывал в Стоунроке.
С момента моей командировки произошли большие перемены. Через десять лет я сам стал владельцем телеканала «Решения Всех Проблем». Кем и являюсь до сих пор. Я узнал много секретов. Но лишь этот мне хотелось раскрыть вам. Меня, знаете, скоро не будет. Такова жизнь. И я с огромной благодарностью приму смерть. Потому что устал жить и видеть всю подлость и мерзость человеческую, в сравнении с которой жизнь, какой бы она ни была в Стоунроке, просто Рай Земной.
Вот почему я написал все это.
НАДЕЮСЬ, ЧТО ЭТО КТО-НИБУДЬ ОПУБЛИКУЕТ.
АДЕЛЯ ИМАНОВА
БЛАГОРОДНЫЙ РЫЦАРЬ (рассказ)
Но, рассеянные в мире, есть друзья у нас,
Что подать нам помощь могут в самый трудный час
( Н.Гянджеви)
Как вы относитесь к рыцарям? Лично я - положительно. Мне нравятся благородные рыцари мировой и отечественной литературы, отбирающие имущество у богатых и раздающих его бедным. Это очень забавно. Не менее забавно, как эти, в основном необразованные люди по ходу дела умудрялись решать какие-то экономические и политические вопросы своего времени. Оставим без обсуждения вопрос о том, что их поведение с правовой точки зрения незаконно, но в истории всех народов есть личности, нарушающие закон. Да и я сейчас не об этом. Мы все восторгались в детстве и юности Робин Гудом, Кероглу, Дубровским, а также непревзойденным кинематографическим Зорро. И неважно, существовали или нет эти люди на самом деле. Человек так устроен: перед его глазами всегда должны быть романтические герои, а если вдобавок их образы создают такие голливудские красавцы, как Кевин Кестнер, Антонио Бандеррас, то эти герои запоминаются надолго.
Не пугайтесь, критики и литераторы, я не ставлю себе цель заняться в этом рассказе разбором эпических художественных произведений. Как раз наоборот. Я собираюсь выставить новую кандидатуру для обсуждения и, может быть, включения в список благородных рыцарей, хотя уверена на все сто процентов, что ему там не место, но это решать вам, уважаемые читатели.
Моя приятельница, очень хороший невропатолог
Наргиз ханум, несколько лет тому назад принимала участие в Международной конференции в одной европейской столице. Там она познакомилась и подружилась с двумя коллегами: белокурой красавицей Людмилой и шикарной грузинкой Этери. Сама Наргиз ханум тоже была очень красива. Все трое были хорошо обеспеченными женщинами, о чем говорили их одежда, украшения и манера тратить деньги. Даже не понятно, что их сблизило больше: красота, уровень жизни или профессиональные интересы. Все члены делегации, да и сами красавицы удивлялись тому, как три, совершенно не знакомые ранее, проживающие в разных городах женщины умудрились купить одинаковые по фасону и цвету норковые шубки, с чего, собственно говоря, и началось их знакомство, переросшее в дружбу.
Перед отъездом они сфотографировались на фоне известного всему миру архитектурного сооружения, обменялись адресами и телефонами и, выяснив, что никогда не бывали в городах своих подружек, решили съездить друг к другу в гости и в этих же шубах запечатлеться втроем на фоне символического архитектурного памятника или сооружения городов своих коллег.
Шло время. В короткий срок Наргиз ханум и Этери съездили в Сибирь, и их совместная коллекция пополнилась еще одной фотографией, а затем Людмила и Наргиз ханум гостили у Этери в Тбилиси и снялись у памятника.
Все три предыдущих снимка были сделаны на фоне снега, и Наргиз ханум хотела, чтобы на фотографии у нашей Девичьей башни тоже было хотя бы немного снега, но погода, как назло, была теплой, солнечной, и наша соотечественница, не дожидаясь снега, пригласила Людмилу и Этери в Баку, и с помощью мужа устроила им пышный прием. Они были проведены через VIP-зал, где попили кофе со сладостями на рабочем месте Кямрана, приятеля ее мужа, в кабинет которого, завидев трех изумительно красивых женщин, под разными предлогами заходили мужчины-сотрудники. Наконец, Кямран взорвался:
– Адя! Бу чаьа гядяр арвад-зад эюрмямисиниз бяйям?
– Бу эюзялликдя вя бу чешитдя йох ! – честно ответил молодой сотрудник, попавший под руку старшему по званию.
Напившись кофе и побеседовав с Кямраном, с большим удовольствием принявшим их приглашение на завтрашний обед, гости поднялись. Муж Наргиз ханум Зейнал сказал:
– Мы не хотим парализовывать работу местного аэропорта, поэтому едем домой.
Сопровождаемые эскортом из нескольких «Джипов» и «Мерседесов», они двинулись в сторону столицы.
– Я удивлена: на борту самолета нам сообщили, что температура в городе плюс 15 градусов, а здесь многие женщины в шубках, – сказала Людмила.
– Ну и что? Мы можем так и не дождаться снега, поэтому одеваемся не по погоде, а по календарю, – ответила Наргиз ханум. – Может ли в вашем городе в январе быть 15-18 градусов тепла?
– Во всяком случае, я такого не припомню, – весело ответила Людмила.
– А мы можем после пальто запросто начать носить платья и рубашки с короткими рукавами!
– Какой удивительный город!
– Да, он удивительный, но он отличается своими
сильными ветрами. Ты у себя можешь спокойно при двадцатиградусном морозе пойти на работу, потом в библиотеку, а затем, сделав покупки, идти домой пешком.
– Конечно, а что здесь странного?
– Хотела бы я на тебя посмотреть, сможешь ли ты сделать половину этого пешком, если за окном хотя бы минус один, но дует обычный бакинский ветер или при этом же ветре гулять при тридцатипятиградусной жаре.
– Ты меня пугаешь! А как вы здесь живете?
– Нормально! Наши предки жили также, поэтому и мы не испытываем особенных затруднений, а наши дети тем более. Кстати, название нашего города означает «город ветров». Вот смотрите, он уже гонит облака, – показала в окно машины Наргиз ханум.
– Биби ! Ты прямо как метеослужба все время говоришь о погоде. Расскажи им что-нибудь интересное про нашу страну! – вмешался в разговор племянник хозяйки, который вел машину.
– Ты лучше смотри на дорогу! – ответила она.
Они уже подъезжали к Азизбековскому кругу. И пока они доехали до центра, солнце действительно село и начал моросить дождь.
Не буду описывать, какой прекрасный отдых организовали Зейнал с Наргиз для своих гостей с походами в музеи и на выставки, с посещением ресторанов и клубов, с вылазками на природу в некоторые районы республики, демонстрируя радушное гостеприимство. Оставалось два дня до отъезда гостей. Уже были куплены билеты, приобретены подарки и сувениры, как внезапно в Баку пошел снег. Как пушкинская Татьяна, Наргиз ханум тоже проснулась рано и увидела в окно белоснежный двор. День был безветренный, стояла необычная тишина, а снег продолжал падать, и было удивительно красиво. Погода не часто балует наш город таким снегом.
Разбудив гостей, и наскоро позавтракав, они пешком пошли на набережную, вдоволь погуляли и сфотографи-ровались на фоне Гыз галасы .
Знакомый уже нам работник аэропорта Кямран в тот же день давал обед в честь гостей в известном ресторане, расположенном в центре города. Под конец вечеринки Зейнал был срочно вызван на работу. Поручив приятелю доставить домой супругу и ее гостей, он извинился и ушел. Обед затянулся и плавно перешел в ужин. Супруга Кямрана, которой очень понравились гости, настаивала на продлении ужина у них дома, но Наргиз ханум и ее приятельницы очень устали, поэтому отказались от предложения. От выпитого вина и шампанского они разгорячились, категорически отказались ехать на машине и решили дойти до дома пешком, тем более что снег был уже утрамбован и ветра не было.
– Кямран! Не беспокойся! Я же выросла в центре города и хорошо знаю все улицы. Мы короткой дорогой быстро дойдем до дома.
Люда и Этери, уставшие от шумной компании, уже тянули Наргиз за руки, и Кямран, созвонившись с другом, сдался, отпустив женщин, хотя не очень хотел этого делать.
Наргиз пошла вперед, а за нею следом двинулись Люда и Этери. Они прошли метров пятьдесят, обмениваясь мнениями по поводу азербайджанской кухни, и свернули на узкую, плохо освещенную и безлюдную улочку. Дорога немного шла вверх, поэтому идти на высоких каблуках, даже по натоптанной дорожке стало трудновато. Кроме того, начал подниматься ветер.
– Девочки! Не бойтесь! Нам осталось дойти до конца улицы и свернуть к скверу, и мы почти у цели, – успокоила Наргиз своих спутниц.
Тут в её сумочке зазвонил мобильный телефон. Это был Зейнал, который спрашивал, кому пришла в голову эта глупая затея идти пешком в такой снег, почему они так задерживаются и куда за ними подъехать.
– Мы в пятнадцати минутах ходьбы от дома. Пока ты спустишься и заведешь машину, мы уже сами дойдем.
– Мне почему-то стало очень холодно и страшно, – сказала Этери. – Пусть все-таки Зейнал за нами приедет. Посмотри, какой начался ветер.
Далеко позади них слышался веселый мужской смех, а сверху навстречу им бежали двое молодых парней в черных куртках.
– Да чего ты боишься? – сказала Наргиз ханум, но, взглянув на подругу, сняла с плеча сумочку, чтобы достать мобильный, но добежавшие до них парни быстро вырвали у неё телефон, отняли у неё и её подруг сумочки и велели им снять шубы. Насмерть перепуганные женщины не могли пошевелиться от страха.
– Снимите шубы, – повторил свой приказ тот, который был повыше ростом.
– Да пошел ты! – пришла в себя Людмила и добавила: «Девочки! Бежим!».
Как она собиралась бежать вниз по скользкой дороге в туфлях на шпильках, остается неизвестным.
– Помогите! – закричали Наргиз и Этери, надеясь на помощь идущих за ними молодых парней, и вслед за Людой повернулись спиной к грабителям. Но им преградили дорогу двое рослых молодых мужчин в темных дубленках.
– Не кричите, быстро снимайте шубы и драгоценности, – посоветовал один из них, и в его руках блеснуло лезвие ножа.
Снятые шубы были стремительным бегом унесены первой парой разбойников в один из переулков, а драгоценности были отобраны парнем в дубленке. Оба они мгновенно исчезли, а три красавицы в роскошных коротких вечерних платьях на бретельках с открытой спиной остались стоять посреди улицы, боясь пошевелиться от страха.
А в это время недалеко от этого места седоватый мужчина шестидесяти лет, дав щедрые чаевые официанту и швейцару, вышел из другого ресторана и, напевая подхваченную в ресторане мелодию, прошел мимо своей машины, застегивая на ходу свое роскошное пальто. Водитель, изучивший привычки хозяина, включив дворники, медленно тронулся за ним вслед.
У мужчины было прекрасное настроение, он весь вечер слушал свою любимую певицу, которая изредка пела в этом ресторане. Он послал ей корзину цветов и конфеты, а теперь направлялся домой, размышляя об уровне мастерства современных исполнителей. Он не спеша дошел до развилки дороги, достал из кармана, конечно же, сигару и долго её прикуривал. Он смотрел на две дороги, раздумывая, куда ему пойти. Левая, ярко освещенная дорога, выходила на проспект, а по другой можно было дойти до небольшого сквера, где, отдохнув на скамейке, он хотел выкурить еще одну сигару. У мужчины было очень больное сердце, он неаккуратно лечился, и следить за его здоровьем было некому, потому что у него не было ни жены, ни детей. Ну, так уж вышло! Он прожил яркую, полную приключений жизнь, поэтому в настоящее время ему было все равно. Теперь он жил, прожигая свою жизнь, и надеялся, что смерть его не испугает.
Водитель посигналил и, высунувшись из машины, прокричал, размахивая рукой:
– Шеф! Ну что ты раздумываешь, давай иди, садись, мы быстро выберемся на проспект!
«Шеф» не любил, когда ему мешали думать. И теперь уже не из желания посидеть в заснеженном скверике, а в пику водителю, упрямо и уверенно пошел по темному переулку. Сзади («Наверняка, чертыхаясь, – улыбнулся про себя мужчина) водитель разворачивал автомобиль.
Мужчина прошел мимо старого двухэтажного дома и только собирался повернуть налево, как вдруг услышал дружный женский хохот. Приглядевшись, он увидел в ста метрах от себя трех женщин, которые жались к стене какого-то киоска.
– Да-а-а-а! По-моему, вечер перестает быть томным! – сказал он себе, и движимый любопытством (присущим, мужчины, вам тоже!) поскальзываясь, быстро дошел до наших знакомых.
Завидев приближающегося человека, женщины умолкли. Подойдя к ним, мужчина был настолько шокирован и удивлен увиденным, что в первое мгновение даже несколько растерялся, что абсолютно не было ему свойственно. Тусклая лампочка, болтающаяся на единственном на этой улочке старом фонарном столбе, все-таки давали возможность увидеть, насколько прекрасны эти три молодые женщины, неизвестно как и в таком виде попавшие сюда в столь поздний час без охраны. Снег падал и тут же таял на их оголенных плечах и спинах. Ветер крутил в воздухе запах дорогих духов. Они стучали зубами и топали своими шикарными ногами от холода, мороза и ветра. Обе стороны минуты две изучали друг-друга, но, как только его водитель, наконец, выехал на эту улицу и, остановил машину с включенными фарами недалеко от них, женщины стали кричать:
– Помогите!
Женщины орали что есть мочи, а мужчина понимал, что это никакие не проститутки, за которых он их принял сначала, и не топ-модели, так как не подходили для них по возрасту. Подыхающий от любопытства шофер вышел из автомобиля и, встав около шефа, молча, с видимым удовольствием разглядывал красоток.
Женщины продолжали кричать, но силы их иссякали, так как, действительно, было очень холодно. Их крик разносился по всему переулку, но джентльмены в расположенных рядом домах не проживали или же просто не слышали их.
– Ну, и чего вы орете? – изрек, наконец, наш герой, – вам надоело принимать загар таким изощренным способом?
– А что вы стоите и на нас смотрите? – сказала Люда.
– У нас уже больше красть нечего!
– Прежде всего, здесь сесть негде, а, кроме того, я, собственно говоря, не специалист по женской одежде, но, думаю, она вам сейчас необходима.
– Ай, гардаш, хащиш едирям, бизя кюмяк един! Мцмкцнсяиъазя верин ъиб телефонунуздан йолдашыма зянэ чалым, эялиб бизи бурдан апарсын , – обратилась к незнакомцу Наргиз ханум, поняв, что сегодня их больше никто грабить не будет.
– Быстро садитесь в машину! – скомандовал мужчина, когда водитель, вернувшись, догадался подъехать к ним поближе.
Людмила тут же юркнула в распахнутую дверь автомобиля.
– Мы, вообще-то, не садимся в машину к незнакомым людям, – сказала Наргиз ханум, садясь с Этери около Люды. Холод и нестандартная ситуация, в которую они попали, заставили её изменить своим принципам.
Незнакомец, уже сидевший на переднем сидении, не поворачиваясь, сказал:
– Вы только отдаете им свои шубы и драгоценности! Я догадался: у вас такое хобби!
– Нечего смеяться, – сказала Этери. – И это называется гостеприимный город. У нас в городе на нас никто не нападал.
– Сцр мяркяз кцчяйя ! – обратился хозяин к водителю.
Они выехали на освещенную центральную часть города. Женщины вытирались полотенцем и салфетками, которые им дал водитель, постепенно приходя в себя в теплой машине.
– Я вас прошу, дайте мне возможность позвонить домой, – повторила свою просьбу Наргиз ханум. – Ни о чем не беспокойтесь. Я – врач-невропатолог, работаю в Центральной больнице, а это мои коллеги, я их пригласила погостить в нашем городе и с нами произошла такая неприятная история. Жаль, что у меня нет сумки – я бы дала вам свою визитную карточку, чтобы вы убедились, что я говорю правду.
– Ханум, мне не нужна ваша визитная карточка, потому что я нисколько не сомневаюсь в ваших словах. Скоро я доставлю вас домой в целости и сохранности, но … – он поднял указательный палец, – прежде вы должны мне подробно рассказать, когда и кто на вас напал, как выглядели эти люди и что у вас конкретно украли.
Автомобиль остановился около какого-то ресторана. Женщины, перебивая друг-друга, поведали незнакомцу о случившемся. Он задал им еще несколько вопросов. Тут вернулся шофер с термосом, бутылкой коньяка и тремя чашками.
– Маладес сяня ! – сказал шеф и, включив магнитофон, вышел из машины. Тут же в салон ворвался проникновенный голос Фрэнка Синатры с его неповторимой «Stranger in the night». Следом они услыхали еще одну песню Синатры, затем «Печальный ангел» и «Мой друг» Игоря Крутого, которого сменила Уитни Хьюстон с её знаменитой песней из фильма «Телохранитель». В этом же ряду были наши Рашид Бейбутов и Муслим Магомаев. Песни были старые, но все самые лучшие. Пока женщины пили горячий кофе с коньяком, мужчина, стоя рядом с машиной, разговаривал с кем-то по телефону. Он иногда улыбался и даже смеялся. В конце разговора он посмотрел на часы и махнул головой. Затем он вернулся, сел на свое место и, повернувшись к очаровательным спутницам, спросил:
– Ну, как кофе?
– Спасибо за кофе и за музыку! – вместе ответили Этери и Наргиз.
– Шикарно! В жизни не оказывалась в подобной ситуации и в жизни не пила такой вкусный кофе. Кроме того, у вас прекрасный музыкальный вкус, – пошутила Люда. Она была постарше и побойчее своих кавказских коллег.
– Я бы, пожалуй, на тебе женился! – сказал шеф, внимательно посмотрев на Людмилу.
– А что вам мешает? Я – не замужем, и вы мне очень понравились, – весело отозвалась на шутку Люда.
– Я серьезно болен и, думаю, что скоро умру. Только это мешает мне сделать вам предложение, – спокойно ответил
хозяин положения.
– Мила! Нас обокрали, а ты, как говорят у нас, в «баса-бас»-е замуж выходишь!
– А что такое «баса-бас»?
– Сутолока, – не оборачиваясь назад, перевел претендент на руку и сердце сибирячки.
– Ну, вы везете нас домой или нет? – спросила Наргиз ханум. – Мой муж уже, наверное, с ума сошел и скоро начнет звонить в полицию или уже позвонил.
– О! А вот это единственное, чего не надо делать! Короче: в течение получаса сюда подвезут ваши шубы, сумки,… в общем, все, что у вас взяли…
– Не взяли, а украли, причем силой, – перебила «жениха» Этери.
– Ай, балам ! Тебе известно о том, что старших перебивать нельзя? – повысил голос мужчина.– Если вам не нужны ваши вещи, я сейчас же пересажу вас в такси и езжайте себе на здоровье домой.
Перспектива вернуть украденное была заманчивой, но неправдоподобной.
– Вы серьезно говорите, что нам могут вернуть наши вещи? – спросила земляка Наргиз ханум.
– Зарафатым-задым вар сянинля ? Хотите все вернуть – ждите, нет – я останавливаю такси!
Женщины молчали. Посчитав это за согласие, он протянул мобильный телефон Наргиз:
– На, придумай что-нибудь правдоподобное для своего мужа. Вы, женщины, это хорошо умеете! Ваши вещи привезут с минуты на минуту.
Наргиз ханум наплела мужу что-то про сердечный приступ у Этери, и вернула незнакомцу мобильный телефон, который тут же зазвонил.
– Сколько у тебя было в сумке денег? – спросил он у Этери, не отрывая трубку от уха.
– Триста долларов и немного ваших денег – я не смогу сказать сколько.
– Я смогу: она разменяла сто долларов и тридцать тысяч потратила, значит, у неё осталось сорок два «Ширвана» , – сказала Наргиз.
– Ты все слышал? – задал он свой вопрос в телефон, – тогда действуй!
Спустя еще две-три минуты ему позвонили еще раз.
– Тапа билмирсян – тязясини ал ! – сказал он в трубку.
– А вы кто? Работник полиции? – спросила Наргиз ханум.
– Нет, что вы!
– Может, вы – известный сыщик? – вмешалась Этери.
– Нет! Я не Шерлок Холмс, не Коломбо, хотя люблю сигары, не комиссар Мегрэ, и, как видите, даже не мисс Марпл! Вообще, я считаю, что хороший сыщик не должен быть известным при жизни, это вредно для его профессии. Что касается названных мною людей, это же литературные герои, созданные фантазией автора.
– Слушайте! А, может, вы бандит? – обрадованно заявила Люда.
– Час от часу не легче! Да никакой я не бандит!
– Жаль! У меня нет ни знакомого сыщика, ни знакомого бандита!
– Простите, что я не оправдал ваших надежд! А вот и ваши вещи! – сказал он, вглядываясь в окно автомобиля.
Водитель вышел из машины и медленно пошел к обшарпанному «жигуленку», который остановился сбоку от ресторана, взял оттуда большую клетчатую сумку и направился обратно.
– Рящмятлийин оьлу! Щяля бил булварда эязир !– проворчал себе под нос «шеф».
Выгрузив сумки, «жигули» тотчас же рванул с места. Скоро сумки с вещами были переданы обезумевшим от счастья женщинам.
– Мы не сможем одеться в салоне машины! – сказала Люда.
Но они уже заехали во двор кафе, примыкающего к ресторану, и остановились в шаге от какой-то двери.
– Это дамская комната, разберите свои вещи, оденьтесь и верните нам сумки, – сказал хозяин.
Через пять минут довольные и счастливые женщины вернулись в машину.
– Все в порядке?
– Да! Все на месте, и даже деньги. Я не верю своим глазам! – радовалась Этери.
Наргиз ханум включила мобильный телефон, который тут же зазвонил.
– Не беспокойся, Зейнал, мы уже подъезжаем, – сказала она и вопросительно посмотрела на незнакомца. Он кивнул и велел водителю ехать по адресу, названному доктором.
– Мне дали чужой телефон! – капризно сказала Мила.
– Твой телефон потерялся, и тебе купили новый, кстати, более современную модель, – сказал шеф, не оборачиваясь.
– На моем телефоне был роуминг, а в памяти было столько номеров! Где я их теперь возьму? Сволочи проклятые! – недовольно сказала Людмила.
– На нашем языке это называется: «Шадлыьына шидлик етмяк ! Она тебе переведет смысл. – Он повел рукой в сторону Наргиз. – Ты лучше подумай, что произошло бы, если бы вы меня не встретили? Твои часы стоят дороже шубы! А на твои бриллианты можно купить какой-нибудь «джип»! – зло сказал незнакомец и, сильно развернувшись, внимательно посмотрел в глаза Миле.
– Извините, пожалуйста, – испуганно прошептала Люда.
– Мы вам бесконечно благодарны! Я все еще не могу поверить в то, что сегодня с нами произошло и, главное, в то, что мы повстречали такого необыкновенного человека, как вы, – сказала Наргиз ханум, пытаясь сгладить допущенную Людой бестактность. – Послушайте, у нас троих в общей сложности около двух тысяч долларов. Мы понимаем, что вашу помощь оценить нельзя, но нам хочется как-нибудь вас наградить что ли. Даже не знаю, как лучше выразиться. Дарить вам женские ювелирные украшения я считаю неприличным…
– Неприлично заводить со мной разговор на эту тему! – перебил незнакомец Наргиз.
– Не обижайтесь, пожалуйста! Ну, как бы вы поступили на нашем месте?
– На вашем месте я был всего один раз, – сказал он в сторону Этери, – и мне, естественно, никто ничего не вернул, но я был молод, и мне все было до лампочки, но я тогда извлек для себя хороший урок.
– Ну, скажите тогда, где вы работаете, я, хотя бы напишу вам благодарность по месту работы, – не отставала Наргиз ханум, глядя на хитрое и удивленное лицо незнакомца, расплывающегося в улыбке.
Водитель трясся от смеха.
– Прежде всего, я хочу сказать вам, что я нигде не работаю. Я – заслуженный пенсионер. Правильно? – спросил он водителя, хлопнув его по плечу. Тот кивнул. – В-о-о-о-т! – протянул незнакомец. – И я думаю, что никто в нашей организации не оценил бы моего поступка, – добавил он, делая ударение на слове «нашей».
– Может быть, вы скажете хотя бы как вас зовут, и я напишу про вас в газету?
Водитель и шеф захлебывались от смеха.
– Ой, ну вы меня сегодня повеселили, – сказал шеф, вытирая глаза от слёз.
– Подруга! Ты что, обалдела от страха? Может, ты еще о нем благодарность в полицию напишешь? – включилась в разговор молчавшая Люда.
– Ладно, девочки, мы уже, по-моему, подъезжаем к вашему дому. А вон это, наверное, твой муж ходит взад-вперед, – сказал незнакомец, указывая на Зейнала, стоящего на краю тротуара и вглядывающегося в проезжающие машины.
Около него стояли Кямран и двое племянников.
– Да, это мой муж! – сказала Наргиз ханум.
– Сахла машыны ! – резко приказал старик водителю и повернулся к женщинам.
– Уважаемые дамы! Я сегодня получил огромное удовольствие от вашего общества и от сегодняшнего вечера. Поверьте, мне давно не было так хорошо и так весело. Сейчас вы выйдете из машины и оставшиеся двадцать шагов сделаете самостоятельно. Теперь же настала пора поговорить о благодарности. Вникните в мои слова и запомните их надолго! В целях моей, а, главное, своей безопасности никогда, нигде и никому не рассказывайте о том, что с вами сегодня произошло. Вам ясно? – несколько резко спросил он.
– Да, – прошептали красотки.
– Я знаю, кто вы, – проговорила Наргиз ханум, – вы благородный рыцарь и настоящий джентльмен.
– Может быть, незнакомка в ночи, – ответил старик,
улыбнувшись.
Они вылезли из машины, которая, нарушив движение, круто развернулась и уехала в обратном направлении.
Эту историю поведала мне недавно сама Наргиз ханум, упомянув, что даже её мужу ничего об этом не известно и что я первая, кому она рассказывает об этом. Скажу честно: сначала я ей не поверила, потому что она не из тех, кто будет придумывать небылицы ради красного словца, но задала резонный вопрос:
– Он же просил тебя молчать об этом? Почему же ты не сдержала слово?
– Он вчера скончался в нашей больнице. У него был инфаркт и рак желудка. У меня такое впечатление, что я потеряла очень близкого человека.
– А как ты его узнала?
– Это он меня узнал. Несколько дней тому назад меня вызвали в хирургическое отделение посмотреть больного, а он лежал на соседней койке. Я случайно повернулась в его сторону, и наши взгляды встретились. Он спросил:
– Вы меня не узнаете?
– К сожалению, нет, а кто вы?
Он пошевелил рукой:
– Я – без пяти минут покойник.
Я посоветовала ему не шутить так грубо, и пошла к себе. Поднимаясь по лестнице, я вдруг вспомнила его и бегом вернулась в палату.
– Благородный рыцарь, простите, что я вас не узнала. Почему вы не послали за мной? Вы же, наверняка, знаете, что я работаю здесь!
– Конечно! Но здесь хорошая больница, я не хотел вас понапрасну беспокоить. Вы же видите, что мне уже нельзя ничем помочь.
Ему было очень трудно говорить, на лбу выступили капельки пота. Я поговорила с его лечащим врачом, медсестрами, санитарками и, понимая бессмысленность своих просьб, всё-таки попросила усилить за ним контроль и внимание. Это было всё, что я могла для него сделать. Оставшиеся два-три дня я по нескольку раз в день спускалась в хирургию и подолгу сидела возле него. Я рассказала ему о том, что Люда вышла замуж за иностранца и уехала в Америку, а Этери защитила докторскую диссертацию.
– Я всегда буду помнить вас, мой благородный рыцарь, – сказала я ему.
– Спасибо, незнакомка в ночи, – сказал он мне, и это было последнее, что я от него слышала. Ночью он умер.
– Ты рассказываешь это мне как родственнице? – спросила я.
– Конечно, нет. Как автору. Я хочу, чтобы все узнали об этом человеке.
И теперь вы, дорогие читатели, тоже об этом знаете. Я вот только все думаю: можно ли считать героя этого рассказа благородным рыцарем?
Как вы думаете?
ИСКЕНДЕР ИСКЕНДЕРОВ
БОГИНЯ (диптих)
Притча об Ангеле и Богине
Почти все люди охотно расплачиваются за мелкие одолжения, большинство бывает признательно за немаловажные, но почти никто не испытывает благодарности за крупные. (Франсуа де Ларошфуко)
Они были близки - он и она. Он был всегда рядом с ней - и в трудную минуту, и в счастливые моменты ее жизни. Она всегда была уверена, что его плечо подставится в нужный момент, и была спокойна. И ей это нравилось. Они были просто друзьями, по крайней мере, она на него так смотрела. Для него она была Богиней. Он не поклонялся ей, не проводил обряды жертвоприношения, но смотрел на нее как на что-то чистое, не лживое, и восхищался ею. Ради нее он готов был пойти на все, но признаться в своих чувствах не мог. Они часто проводили время вместе, философствуя о жизни, о материях, о грязных чувствах человека и о пороках. И в те дни, когда они были далеки друг от друга, его душа всегда была с ней.
Так проходило их время, но пробил его час, и небеса призвали его к себе. Умер он быстро, ведь смерть не страшила его, и попал на небеса. Но небесные силы, заглянув в него, увидели, что его душа в смятении, что нет ей покоя ни на небесах, ни под землей, и решили сделать его Ангелом и послать на правое плечо к ней, чтобы он оберегал свою Богиню. Он был благодарен небесам за такой дар и сразу же спустился на землю, отыскал ее и сел к ней на плечо.
Был холодный зимний вечер; она в теплом жакете сидела у камина одна и перелистывала фотоальбом. Каждый раз, натыкаясь на его фотографию, она задумывалась: кем же он был в ее жизни? Она не чувствовала ни горечи утраты, ни жалости, он был пройденным этапом. Его нет - и можно забыть о нем. Богиня собрала все фотографии и бросила в камин. Его нежная улыбка и покорные глаза, что смотрели на нее с фотокарточки, покрылись чернью. В тот момент что-то раскололось в его груди, и Ангел, проронив слезу, решил, что он ей больше не нужен, что он ушел из ее жизни, как эта фотография, что превратилась в пепел. Его слеза сильно кольнула Богиню в плечо, но она не предала этому значения и, лишь помассировав плечо, задумалась о будущем...
Ангел встал, раскрыл крылья и улетел на небеса, обретя покой души.
Богиня же осталась с чертом на левом плече...
Не создавайте себе идолов, и не унывайте; всегда ищите свою вторую половину, а главное - никогда не бойтесь своих чувств.
От Автора и Мастера
- О, как бы я хотел утонуть в её глазах!
- А что, они голубые?
- Нет, цвет тут не имеет никакого значения.
- Да, но ты ведь говорил, что они цвета жизни
- В них было столько жизни, что я не раздумывая готов был в них утонуть.
- Все действительно так серьезно? Глаза ведь никогда не играли для тебя роли.
- Не всегда, не всегда. Тебе просто этого не понять... пока ты не ощутишь того, что ощущал я.
- У моей жены тоже красивые глаза, между прочим.
- Вот именно, между прочим...
- Но все же, что в них было такого, чего не было до этого?
- В них я видел жизнь, и я чувствовал, что она моя, и я готов был в них раствориться. До этого глаза только испивали мою жизнь, оставляя лишь боль и разочарования.
- А ты уверен, что это именно они?
- Господи, а был ли я когда-либо в чем-то уверен? Это ведь самый большой мой недостаток, и я задавался вопросом: а не обман ли все это? И не мог дать себе вразумительный ответ.
- И к какому выводу ты пришел?
- Пока не знаю, но её глаза – это нечто!!! А улыбка сияет, как солнце весной.
- Что, это опять новая богиня, ты снова влюбился...
- Честно говоря, я не стыжусь этих чувств. Дело в том, что я пока не разобрался, что именно это.
- Я тебя знаю, черт тебя подери, ты просто влюбился...
- Боюсь очередного разочарования, боюсь, что вновь будет больно...
- Ты же это все любишь, это частичка твоей жизни, ты своеобразный мазохист, и боль тебе приносит силу и веру.
- Да, ты прав, но она может быть не такой, как предыдущие.
- Так что же все-таки с её глазами?
- Они просто зеркально отражают мои, но в них не было ни капли грусти, лишь вера в завтрашний день и жизнь, желание, сила... В них было все, в чем я мечтаю раствориться.
- Да, но откуда она взялась?
- О, ты хочешь узнать, как я с ней познакомился?
- Ты не поверишь, я горю желанием узнать, кто и как вас познакомил.
- В первый раз я увидел её на фотографии. Сразу ощутил силу её взгляда и её дыхание, что гоняло нашептанные ею же слова, и её губы, что время от времени одаривали меня поцелуями и касаниями.
- И это все всего лишь с одной фотографии, а что дальше? Вы хоть виделись, у вас был секс?
(ухмыляясь)
– Секс. Нет, все было гораздо божественней. Я ждал нашей встречи с того самого дня, когда впервые увидел её на фото и уловил её взгляд. Не слыша голоса, не общаясь с ней, я уже наперед знал все, что ей нравится и что она ненавидит.
- Да ты прямо провидец! А может это и есть судьба; две половинки, которые нашли друг друга? Что дальше?
- Не знаю - судьба или её насмешка. Я чувствовал её, и понимал все с полуслова.
- А это было обоюдно? Чувствовала ли она тебя также?
- Друг мой, она просто богиня. Перед такими надо преклоняться, приносить им жертвы, ради них и жизни не жалко.
- Ну хорошо, это я уже много раз слышал. Что дальше, тебе удалось завалить её в постель?
- Какой же ты озабоченный, все у тебя через постель проходить должно. Не понимаю, как твоя жена до сих пор от тебя не ушла, у неё ангельское терпение.
- Да ты что, я верен ей, все, что было до... Вот и интересуюсь, как это все сейчас?
- Не спрашивай. Ты меня знаешь, я не ищу легких путей. Но она совсем другое дело. У тебя бывало так, что ты заранее знал все, что будет, и побаивался этого?
- Ну, дрожь в коленях – это нормальное явление.
- Да, и когда сердце колотится так, что грудь его еле удерживает.
- Так был у вас секс?
- Не секс - была любовь, чистая, как языки пламени.
- А какая разница?
- Разница в том, каким органом ты чувствуешь и желаешь человека. Животный инстинкт тут не прохляет, их надо чувствовать, им надо отдаться полностью, чтобы и они отдались.
- Так значит, у вас что-то было? Ну и что, ты собираешься, наконец, жениться?
- Ты знаешь, что такое заниматься любовью с богинями? Это когда всю ночь можешь только одаривать и получать поцелуи, каждый из которых уникален и является даром, и ты чувствуешь каждый и получаешь удовольствие от каждого, когда чувствуешь, что два сердца бьются в унисон, ещё мгновение - и они сольются в единое целое.
- Да, тебе бы любовные романы писать, у тебя хорошо получается. Ну, так мы увидим твою богиню? Я горю желанием познакомиться с ней.
- К сожалению, но даже мне более не увидеть её; я человек земной и не умею летать, мое место тут среди вас.
- А она?
- А она улетела обратно, к себе на небо, где богини обитают... И все-таки, как бы я хотел раствориться в её глазах... какие у неё глаза...
- Глаза?
- Да, в них вся жизнь, вся жизнь...
Что касается веры и истины, то это как хорошая
оздоровительная техника – их немало, но есть
техники слабые, которые помогают плохо, а есть
старые верные рецепты, о которых забыли…
Бесстрастный Связной
САМУЛЛИЙСКИЙ ВОЛК. НАЧАЛО (рассказ)
За столом сидит женщина с озабоченным лицом в белом халате, вполоборота к ней - темноволосый мужчина и мальчик лет четырнадцати.
Мальчик молчит, угрюмо уставившись в пол.
- Да, ситуация ясна, – говорит женщина-врач. - Понятно, мальчик расстроился, он же был самый лучший, а теперь его перевели из одной категории в другую… И все из–за того, как я поняла, что он сделал замечание педагогу во время комиссии. Я пообщалась с вашим сыном…
Пауза. Врач, тяжело дыша, вытирает нос платком. Мальчик молчит, мужчина вскидывает глаза и нервно потирает подбородок.
- Знаете, меня порадовало, что он не очень замкнут, - продолжает женщина-врач. - Но диагноз, я вам скажу, не самый оптимистичный. У вашего мальчика обостренное чувство справедливости. Несформировавшаяся психика, ярко выраженное полудетско-полуподростковое сознание. Плюс к тому он очень раним и сильно переживает личные проигрыши. Но первое, я вам скажу, гораздо хуже...
Опять пауза. На этот раз она немного больше. Женщина беззвучно несколько раз сморкается в платок.
- Этот грипп окончательно замучил. Извините. О чем это я? … Да, понимаете, - ну зачем делать замечание ректору за то, что он неправильно рассадил музыкантов? Ректор появился только раз, он вряд ли еще придет на репетицию, а этот выпад, сделанный ему в присутствии посторонних, конечно, запомнит. А тебе еще в консерваторию поступать…
Не стоит делать педагогу замечания постоянно, даже если он фальшивит. Он же фальшивит только в одном месте, и кроме тебя этого никто не замечает. Притом он предупреждал, чтобы больше никто так не делал, тем более в присутствии членов комиссии, предупреждал заранее.… Знаете, что мне ответил ваш сын? Он же портит всех остальных! В принципе ваш мальчик прав, абсолютно прав, но зачем говорить то, за что можешь пострадать только ты?..
Мужчина согласно кивает.
- Думаю, что ему, конечно, надо менять взгляды на жизнь. Не знаю – тут, видимо, виновато и воспитание. А что будет лет через десять, когда он при всех ляпнет что-нибудь такое своему начальнику, и вашего сына вышвырнут с работы? А с его ранимостью он может запросто наложить на себя руки…
Врач говорит нарочито громко, подчеркивая интонацией нужные слова и фразы, но мальчик не реагирует и по-прежнему смотрит в пол.
- Надо, понимаете, как-то менять его взгляды. Не портить, конечно,.. просто объяснить, что жизнь не черно- белая, а цветная с множеством оттенков. Да еще проблема с воспитанием, он же растет под влиянием семьи, а они же…как их?
- Кашиды, - подсказывает мужчина.
- Да… честно говоря, никогда не слышала о таком религиозном течении. Притом и мать, и бабушка… А вот как вы собираетесь влиять на своего сына, если вы сами в разводе?
- Да не знаю, – пожимает плечами мужчина.
- Это проблема. Вы же не будете отрывать его от семьи. Ну ладно, давайте мальчику успокоительное, я все в рецепте написала. Через неделю заходите еще.
Мужчина роется в карманах, достает денежные купюры и пытается запихнуть их в карман врача.
- Ну не надо… лазым деиль… сагол …спасибо …не стоило беспокоиться.
- Вам спасибо, - кивает на прощанье мужчина и выводит мальчика на улицу.
*
Рамильчик ходит в школу и играет в подростковом симфоническом оркестре при оперной студии. Не в пример своим одноклассникам он учится не на одни «двойки» и «трояки», но и нельзя сказать, что замечательно. Он всегда в темном костюме, черной «бабочке» почти порхающей крылышками поверх ослепительно белой сорочки. Из кармана торчит уголок белоснежного носового платка. Симфонический музыкант, одним словом, законченный маэстро. Или, как его еще называют за глаза учителя, - шампунчик или маменькин сынок… Да он вроде и маменькин сынок, но от этого почетного прозвища его как минимум отличает то, что он сам моет посуду дома, умеет гладить и зашивать одежду.
Играет Рамиль на скрипке, говорят, что играет неплохо. Однако Рамиль не такой бесперспективный парень, как описала его врачиха… У Рамиля где-то под сердцем, примерно, там, где проходит большая аорта, прячется заветная любовь. Любовь непомерная и неповторимая к одной святой особе… К счастью Рамиля, фея его грез трудится совсем неподалеку от него. Она говорит негромко, нежно и плавно выговаривая слова, от нее веет каким-то необычным ароматом, она всегда говорит правду и от других требует того же.
Нармин – выдающаяся молодая скрипачка. По крайней мере, именно такие слова приплюсовывают к ее имени оркестранты или педагоги в школе. Недавно она вернулась из Японии, с Гран-при музыкального конкурса и автографом самой Ванессы Мей. Несмотря на то, что ей только-только исполнилось шестнадцать, она невероятно развита и эрудированна. Если набраться смелости и попытаться разглядеть ее вблизи, можно потерять голову от лицезрения такой красоты, улететь в небеса… У нее длинные черные волосы, большие карие глаза и юбка-шотландка, которая временами меняет свой цвет: бывает то красной, то оранжевой, то коричневой.
Нармин восхищает Рамиля тем, что она - живое воплощение всех идеалов, существующих на Земле, она - образец чистоты и непорочности. Рамиль считает себя счастливцем вдвойне: ведь Нармин не только играет с ним вместе в оркестре, но и учится в том же «10а» класса школы №996, сидя в соседнем ряду.
*
Дома мама повязала косынкой голову и спросила:
- Ты молился, сынок?
- А я потом помолюсь. Когда на душе легче станет.
- Не откладывай на потом. Ты забываешь о мире, в котором мы живем. Сатана постоянно усиливает свое давление на людей и мир. Мир гибнет. День, светлый день должен воспрепятствовать ему своей непорочностью, чистотой веры…
Рамиль молчит.
- Вообще ты непослушен, смотри, я пожалуюсь батюшке. Или ты его тоже не уважаешь?
- Нет, ты что! – Рамиль задумывается. - Батюшка говорит такие вещи… После них хочется думать о том, чего мы не видим в этом мире.
Он долго молчит, глядя в окно на раскачивающиеся под ветром деревья. Где-то глубоко в его голове звучит медленная красивая музыка.
Рамиль водит пальцем по окну и что-то шепчет…
*
Утром маме:
- Мама, ты не замечала, как красиво поют в мечети? А если это происходит на закате… В одном фильме недавно видел такие интересные кадры... Каждый раз, когда прохожу мимо Голубой мечети и слышу голос с минарета - он звучит так торжественно, по-особому… Нет, в этом что-то есть.
- Перестань. Ты думаешь о внешнем, а надо думать о душе. Может, ты считаешь, что наши молитвы менее красивые?
- Нет, ты что, наши молитвы самые неповторимые. Я люблю их читать, я люблю их петь. Они хороши тем, что их можно и читать и петь, как у тебя на душе лежит.
Он начинает что-то мурлыкать себе под нос.
*
Каждый раз, когда Рамиль идет в Храм, он проходит мимо русской церкви. Здесь всегда много людей, они поднимаются вверх по лестнице и спускаются вниз. Они почему-то кажутся ему странными. На первый взгляд суетливыми, а в душе - какими-то потерянными…
*
Рамиль понял, что окончательно влюбился в Нармин. Она необычная, она воздушная; она идет и кажется, будто дождливый проспект наполняется каким-то необычным светом. Она чем-то похожа на супермодель Адриану Лиму. Сегодня он так загляделся на Нармин, залюбовался ее походкой, что отправился вслед за ней…
Она легко и грациозно бежит по мокрому тротуару, и Рамиль пытается подражать ей, одна улица сменяет другую… Она здоровается с прохожими, у нее много друзей; каждый раз, когда она говорит с кем-то, у нее на лице возникает такая обаятельная, завораживающая улыбка. Сказав доброе слово, Нармин поворачивается и смотрит нежно и тепло вслед каждому уходящему. Видно, что она искренне любит людей.
Он прячется за колонну. Почему-то не хочется, чтобы она заметила его. Хочется побыть ее тенью хотя бы на какое-то время…
Нармин пританцовывающей походкой поднимается вверх по улице и, толкнув узкую деревянную дверцу, скрывается в маленьком дворике…
*
Чей-то голос звучит под аккомпанемент перестука капель о мостовую, когда Рамиль уже лег и смотрит в окно. Голос похож на мамин. Когда он звучит, Рамиль прислушивается к нему, и ему кажется, что голос говорит не такие уж бессмысленные вещи…
Будь…со мной…верши свой суд в душах говорящих и непонимающих…неси ветвь мира в дома, стоящие на холмах, и дома, стоящие на равнинах. Ищи в них светоч, неси меч покоя и равноденствия…Умей узнавать Горящих тьмой. И подари им добро, мир и ласку, обезвредив их… А потом прогуляйся с ними в белом тумане…
Потом начинает петь море, оно исполняет очень грустную песню на непонятном языке… Стройный хор мужских и женских голосов, словно возникших из морской пучины, рисует ноты прямо в воздухе… Рамиль вскакивает, подбегает к окну, он хочет спросить, как нужно поступить, чтобы прогуляться в тумане, и где этот туман пребывает. Однако море внезапно стыдливо замолкает, как будто испугавшись Рамиля. Ничего уже нет. Только иногда если выйти на балкон, можно услышать плеск воды…
*
Нармин входит в дом. На улице еще тепло, окна открыты, и Рамиль, застыв в темном углу маленького двора, зачарованно глядит на ее силуэт в оконном проеме. Отсюда, из этого закутка, слышны голоса говорящих в квартире. Значит, сегодня он еще раз насладится мелодичным голоском Нармин…
Нармин снимает обувь и устало вздыхает. Встряхивает волосами, длинными, идеально прямыми… Берет скрипку в руки, потом откладывает.
- Нармин, иди ужинать! – кричит мать. – Ну, как дела в оркестре?
- Нормально. Сегодня Джафар нас мало мучил, я же ему сколько дней глазки строила, уламывала… Безмищем , мама.
- Почему?
- Да у нас в оркестре уже почти девственниц не осталось, - смеется Нармин. – Маленькие да удаленькие. Все строят из себя цыпочек. Вот вчера мне Сабина рассказала, что Ляман – ей еще шестнадцати нет, она на гобое в третьем ряду… помнишь, мам? Вот она, оказывается, еще летом ездила на море с деканом консерватории и провела с ним три дня в мотеле. Прикидываешь? Ей еще паспорт не дали…
- Так может, она просто?…- хихикает мать. – Вообще - то ужас.
- Да нет, – замотала головой Нармин. – потом, у нее резинки и баксы, в сумке, ребята нашли. Думаешь, у нас никто не знает, Сурия?
- Да ладно. Ты со своими желторотыми больше не связывайся. Они же ублюдки все. И будь умнее. А год назад Эльнара у тебя тоже бабки нашла. И что ты ей сказала тогда, дурочка моя?
- Что мама дала на буфет! - Нармин хохочет и болтает ногами в воздухе. - Ой не могу! Да Эльнара хитрая сука, сама кому хочешь фору даст. Да к тому же, кто у нас в классе, сама смотри… разве что Рошад, башлевый мальчик и симпотный. Но он настоящая дешевка. Он даже торгуется с тем, с кем время проводит. До слез торгуется. Мне об этом Румия из одиннадцатого «б» сказала. Кошмар.
- Ну, хорошо, у тебя сейчас таких проблем нет. - Сурия поправила челку дочери. – Ты у нас девочка умная, да и Эльмир парень хоть куда. Мне нравится, как он к тебе относится. Машиной сейчас никого не удивишь, главное, абсолютно не жадный…. сколько тебе накупил, нам в хозяйстве помогает. Кстати, возьми у него, если сможешь, деньги на курсы свои, мы лучшего педагога нашли.
- Угу, - отвечает Нармин, в одной руке держа бутерброд, а другой снимая с себя стильные красные шерстяные носочки.
- Малышка, - Сурия нежно обнимает Нармин и проводит рукой по волосам дочери. - Дурочка ты моя.
Собрав тарелки, мать уходит в гостиную.
- Вы вообще как?.. – доносится ее голос из гостиной. Затем мать появляется снова и спрашивает вполголоса. - С резинкой еще?…
- Нет, – качает головой Нармин, – уже нет.
- Ну, смотри, будь осторожнее – слегка встревоженно говорит Сурия. – А в Набрань когда едете, на каникулы? Не хочу я, чтобы ты уезжала, холодно сейчас там… простудитесь.
- Ну ладно да, мама! – капризно надувает губки Нармин. – Мы же обо всем договорились. Эля отель нашел. Номер пятизвездочный. Там сейчас пусто, никого нет. Хорошо, тихо, столько романтики. Вдвоем под треск камина и под теплым одеялом…
Нармин подмигивает матери.
- Учебники свои со стола собери, – угрюмо отвечает Сурия. – Я за тобой убирать не намерена. Кстати, увидишь этого придурка со второго этажа, проходи мимо него, - не отвечай, не оглядывайся. Поняла?
- А че такое?
- Да этот ограш мне вчера целый день подмигивал. Что-то болтал, когда я во двор выходила белье вешать. Вот подожди, я в полицию завтра заявлю.
- Заяви. Дордан, – Нармин берет конфетку-сосульку и облизывает, – дядя Сархан его так отделает. Он еще жаловался, когда я на скрипке играла. Хотя в целом, я тебе скажу, он нормальный мужик. В полном расцвете сил. Чего ты разошлась, Сурия? Может, он тебя возбуждает?
- Ну-ну, смотри у меня там.
*
Нармин потянулась за скрипкой. Задержалась на секунду, а потом в комнате зазвучала удивительная, волшебная мелодия…
- Это моя импровизация, – улыбнулась Нармин. – Называется «Танцующие в аду»… В принципе это про чертей, которые танцуют вокруг адского костра… В чертях столько интересного - романтика, злость, юмор… Я как-то серьезно задумалась об этом, и у меня в голове неожиданно само собой возникла эта музыка…
- Ты так и скажешь педагогам?- всплеснула руками Сурия.
- Нет, конечно. Я показывала эту композицию Галибу. Сказала, что называется «Печальный ангел». Он так растрогался. Теперь я понимаю, сказал он, как плачут ангелы.
Рамиль слушает переливы мелодии и слезы катятся - эта музыка непередаваемо, невероятно красива…
*
Рамиль бежит всю обратную дорогу, а дома долго лежит на дедушкином диване, вначале на животе, затем перекатывается на спину, на бок, смотрит в потолок. А потом снова начинает плакать.
Мир мгновенно встал с ног на голову, и теперь уже ничто не могло изменить его мнения о том, что грешно все, абсолютно все на свете.
*
Рамиль шепчет новую молитву, глядя на три тополя, стоящие перед окном:
Защити от нeправедных…сохрани душу…держи меня и не дай увянуть, не дай пропасть, не дай увянуть…дай силу превратиться в птицу и отражать козни моих врагов. Дари людям мир и борись со слугами Сатаны… Возвышаясь над ними, снизойди на них сверху, как коршун, который падает на голубя, но не убивает, а целует…
*
- Все не так просто – сказал батюшка, положив руку ему на плечо. В их небольшом святом зале было светло, пустынно и отчужденно - легко.
- Умей узнавать врагов твоей души, понимать, где они и зачем… Молись о спасении твоего тела, твоей души и просветлении недоброжелателей своих…
Батюшка на секунду опустил голову, и Рамилю, заглянувшему в его огромные светлые глаза, показалось, что он видит в них, как на экране, фильмы о людях и судьбах в далеких, загадочных странах…
*
Бабушка сильна, как тот самый коршун, о котором говорится в одной из молитв. Она всегда знает, где поют звезды, и кто скрывается под личиной зверя нечистого. Хотя на первый взгляд выглядит смешной: маленькая, скукоженная, в старом темном тулупе, а рот всегда закрыт светло-голубым шерстяным платком и кажется, что она так и говорит, жуя платок и причитая.
Рамиль почти ничего не говорил ей о своем открытии в маленьком дворе Нармин, но она практически дословно пересказала ему всю историю.
- Как это так? – спросил, наивно тараща глаза Рамиль, ища вопросы, болея и содрогаясь. - Почему она такая?
- Ой, опасное это дело…- Бабушка покачала головой. – Тебе, внучок, неспроста подкараулили… Господи, сохрани меня, серую… Думаю, знаю даже, - не девочка это была, а демон во плоти, демон грязный и ужасный. Он искушал тебя - Сатана, сам искушал. Стань так, я молитву прочитаю, чтобы тебе зла не причинили…
- Я все-таки за первую заповедь, – сказал Рамиль. – С Сатаной и слугами его надо бороться желательно их же оружием… Вот в этом смысл. А слуги дьявола повсюду…
- В следующий раз с тобой пойду, – решительно произнесла бабуля. – Защитить тебя надо… Чтобы не произошло чего. Мал ты, невелик.
Она долго копалась в своих вещах и что-то бормотала, перебирала какие-то бумаги, а потом зажгла ладанку, и еще что-то пахучее, напоминающие индийские благовония, как те, чьими ароматами ему довелось надышаться как-то раз в кришнаитском храме…
*
Утром, войдя в класс, ученики «10а» обнаружили на доске и стенах разноцветные полоски бумаги.
«Нармин шлюха» - такая надпись красовалась на всех бумажках.
Нармин не повезло. В этот день, по привычке, гордо задрав нос, она вошла в класс, и минуты две копалась в своей косметичке, не замечая ничего вокруг. Гомерический хохот одноклассников и куски бумаги, которые полетели ей в лицо, жутко удивили королеву красоты. А затем к доске вышел Рамиль и сказал спокойно, но громко: «А наша Нармин шлюха». Потом брызнул на нее святой водой и произнес заветную фразу: «Вылети коршун, останься голубка». Спустя секунду мокрая, красная как рак Нармин выбежала из класса…
Классный руковод, - Земфира, вызвала в школу маму и бабушку Рамиля. Однако еще до того, как они подошли, в класс ворвалась Сурия - мама Нармин - и начала гоняться по классу за Рамилем, но быстро устала и, схватив с парты чьи- то учебники, начала забрасывать его, целясь в голову. А испуганный Рамиль загородился партой в углу и решил не сдаваться просто так.
«Ах, ты ограш, сучонок, я вытрясу из тебя душу! - орала Сурия благим матом, выставив вперед острые когти. - Ты же мою девочку обидел! Да я же на тебя… завтра в полицию накатаю!».
Сейчас она была похожа на Цербера - адского пса, который всегда сопровождает сынов и дочерей Сатаны.
Через минут десять она смылась, попутно наорав на директора и завуча.
Мама Рамиля пришла, как всегда, спокойно уселась в углу и серыми, ничего не выражающими глазами уставилась на Земфиру. Земфира говорила около часа, меняя интонации, переходя то на дикий крик, почти как Сурия, то опускаясь до шепота. Мать молчала, только время от времени поправляла узел косынки. Этот жест был Рамилю хорошо знаком, обычно после этого мать начинала говорить всякие глупости.
«Да, конечно, вы правы – тихо-оправдывающе наконец запричитала мать. - Рамильчик какое у нас мог воспитание получить?… У меня самой судьба безродная… муж изнасиловал в шестнадцать лет. И так и не женился, мучал всю жизнь… Как я могла, такая неприкаянная, тупая и глупая, повлиять на него? Да девочку жаль… Но, наверное, беспутная она все таки. Господи, помоги им всем…».
*
- …Я знаю, - сказал батюшка, – ты как можешь, борешься со злом. Хотя прям и наивен ты… Однако, это пока все, на что ты способен… Но приходи ко мне, я расскажу тебе побольше, чем обычно, о том, что включено в нашу историю… Затем познакомлю с Бесстрастным Связным… Историй будет много…
*
В школе состоялся большой концерт, посвященный Дню Учителя. А на самом деле получилась грандиозная дискотека, посвященная ученикам.
Все хулиганы из класса Рамиля, дружно сплотившись, начали выкрикивать под музыку различные ругательства, так громко и яростно, что учителя вместе с родителями отошли в самый дальний конец актового зала.
Нармин выскочила на сцену, визжа и размахивая скрипкой. Было смешно и весело.
Рамиль не узнал ее - она выглядела чрезвычайно вызывающе: раскрашенные черными тенями глаза, темно- красная помада… Нармин бесновалась и хохотала, словно королева класса совсем недавно не была так жестоко развенчана.
Она зажала скрипку под мышкой, и внезапно двое разнузданных типов из числа поклонников Нармин включили известную композицию Ванессы Мей. Нармин завизжала смычком по струнам и закружилась по сцене… Она была безумно хороша и соблазнительна сейчас: короткая юбка-шотландка Нармин взлетала, почти полностью обнажая стройные бедра - изящные, словно выточенные на Идеальном Станке пропорций и совершенства, они приводили в неистовство всех прыщавых старшеклассников… Рамиль ощутил желание: оно появилось в груди, потом опустилось вниз, потом почему-то переместилось под левое ребро…
- Римская блудница, господи… - вдруг яростно зашептала бабушка. – натурально римская девка… Узнаю… Сохрани меня, сохрани…
Поначалу Рамиль смеялся, а потом ему стало жутковато. Нармин прыгала по сцене, а вокруг хрипела толпа…
- Господи, сохрани… сохрани нас от испытаний разных. Чтобы вернулись на круги своя, не вкусивши греха римской блудницы…
Бабушка кусала платок, умудряясь при этом хрипло и громко выговаривать, почти выкрикивать слова, и Рамилю стало окончательно не по себе.
- Сохрани… от римской…
*
Орхан и Гасан - Рамиль дружил только с этими двумя парнями. С одним из них он учился и играл в оркестре, второго знал по Храму. Несмотря на набожность, Орхан оказался очень свойским парнем… В последнее время к ним присоединился Руслан - двоюрдный молочный брат Рамиля, с которым он рос с детства, можно сказать, в одной семье. Несмотря на то, что Руслан был младше на пять лет, он являлся воплощением совершеннейшей логики, знал пять языков, в течение двух секунд делил 987653 на 6678 и говорил ответ весь, целиком, с остатками и дробями. Люди говорили, что из Руслана вырастет настоящий разведчик, Батюшка – что из него получиться отличный Спасатель Морецарства (странное слово, которое он пока не изучил до конца).
Руслан еще острее, чем Рамиль, чувствовал несправедливость, и тоже слышал голоса и звуки по ночам. Руслан постоянно мучился от своей способности и своего неумения скрывать протест против произвола несправедливости. У Руслана всегда болтались на боку тридцатисантиметровые ножны, в которых скрывался небольшой керамический меч. Многие откровенно подшучивали над этой игрушкой, которую он таскал с собой точно детсадовский ребенок, а учителя постоянно отсылали его домой с урока, требуя не возвращаться назад с этой дурацкой штукой. Только Рамиль знал, что в ножнах Руслана находится не бутафорский, а настоящий, стальной клинок. Острый и, судя по его узкому хищному клинку и изогнутой рукоятке, обладающий большой убийственной мощью. Он достался ему от прадедушки, который привез его из Северной Монголии.
*
Море не всегда смотрит бесстрастно… Рамиль замечал, что взгляд, идущий из моря, если смотреть на него хотя бы в течение нескольких минут и разглядывать не из праздного любопытства, иногда меняется. Бесстрастность исчезает, а взамен появляется какой-то интерес; оно, словно очнувшись, как задремавший белобородый кит, который внезапно наткнулся на встречное течение, просыпается, а потом начинает рассматривать прибрежную линию, определяет степень опасности и вероятности добычи… Только море в отличие от китов просыпается от взгляда, от затяжного взгляда, почти всегда… Если смотреть на море в течение получаса, оно вначале заинтересованно глядит на тебя, потом зовет к себе, вначале тихо и ненавязчиво, а затем наступает следующий этап. Оно влюбляется в тебя всей душой, и, если ты потеряешь осторожность, ответишь взаимностью, оно, так же как касатка и кашалот, начинает видеть в тебе добычу. …Любовь и добыча для моря означает одно и то же - для него эти понятия неразделимы. Поэтому в этом случае ты скорее всего погибнешь… Чтобы войти в контакт с морем, надо не отвечать ему со страстью во взгляде, а смотреть на него только чуточку заинтересованно… Тогда море вступит с тобой в диалог, принимая тебя за знакомого – за дельфина или русалку. Вот тогда оно может начать говорить с тобой, а потом позвать за собой, уже не желая тебе смерти, а лишь собираясь поделиться своим мыслями… Тогда и наступает Час Морецарства, о котором однажды говорил батюшка… Но дело даже не в этом – море, осознает Рамиль, единственное живое существо в этом мире, с которым можно говорить откровенно и без конца, прекрасно находя с ним общий язык…Человек или собака требуют гораздо большего, они зависят от настроения - собака укусит, если не в духе, человек сделает вид, что заинтересован, а в душе предаст и растопчет, улыбаясь и говоря тебя всяческие комплименты. Море ответит тебе так, как ты от него ждешь, оно может болтать с тобой бесконечно и даже задержит шторм, чтобы не мешать разговору. Море искренне примет тебя, если ты хоть чуточку изучил его язык, и оно всегда прозрачно по своей сути, даже если замутнено и волнуется…
*
У Нармин, похоже, приключились проблемы в личной жизни. Неделю не ходила в школу, а потом пришла, да так, что никто и не заметил ее присутствия… И даже теперь, когда она стала чуть ли не путаной номер один в школе, никто не думал, что наступит момент, когда ее звонкий голосок сойдет на «нет» и растворится в гуле других девичьих голосов.
Два дня она шушукалась только с близкой подружкой на задней парте. Затем прямо на глазах Рамиля, на перемене, стоя около туалета, вытащила, чью-то фотографию и вдруг заревела во весь голос. Рамилю как будто защемили дверью кусочек души, так ему стало не по себе, он никогда не слышал, как плачет Нармин. «С парнем расстались» - прошелестело сообщение по классу.
А потом пошло-поехало… В том числе и у Рамиля. В этот раз у него поехали и крыша, и душа, и чувство собственного достоинства внутри самой души, и что-то еще…
Во-первых, потому что Нармин почти весь день флиртовала с группой хулиганов из его класса. И ничего с этим он не мог поделать. В начале каждой перемены они зажимали ее в углу, что-то кричали в лицо, ее голосок звенел колокольчиком в ответ, в конце концов она вырывалась оттуда, и с раскрасневшимся лицом, с возбужденно-горящими глазами влетала в класс. На следующей перемене кошмар повторялся вновь.
- Римская блудница….- шептал Рамиль. - сгинь, сохрани меня, сохрани.
- Поехали! - вдруг крикнул ему прямо в ухо хулиган Эмир.
– Куда? – настороженно спросил Рамиль.
- На дискотеку, придурок!
- Сам ты придурок. Удачной поездки.
- Да ты, наверное, боишься? Больной, там знаешь как весело! С девочками познакомишься… Супер! Ты забыл, чья дискотека-то?
Все в школе знали, что дискотека 166 принадлежала дяде Эмира, и там можно было вытворять все, что угодно.
Нармин появилась из ниоткуда, подмигнула Эмиру и побежала дальше по коридору. Рамиль отшатнулся, он уже почти научился ненавидеть это исчадие ада…
Он сам не понял, как оказался на дискотеке и начал подпрыгивать в такт вместе с остальными одноклассниками. Тут было жарко, ярко, пошло - безумная воронка, крутящаяся посреди зала, затягивала необратимо … Рамиль почувствовал, что стены огромного зала сжимаются, смешивая ничего не подозревающую публику в один огромный молочно-белый коктейль - пузырящийся, бурлящий, подсвеченный красно-желтым неоном… Нармин внезапно выскочила в зал и, кружась, начала снимать жилетку… Затем влетела в какую-то дверь в одном из боковых коридоров и поманила пальцем к себе всех пацанов. Парни, радостно гукая, бросились в комнату и через пять минут оттуда донеслись пьяные визги Нармин.
- Господи…сохрани меня, от римской блудницы…не дай погибнуть, - шептал Рамиль, зажимая руками уши. Потом побежал, расшвыривая всех, к выходу.
*
Море - это самый сложный инструмент и самая сложная материя на Земле… Об этом часто говорят батюшка и Бесстрастный Связной - так зовут человека в черном, который с недавних пор стал приходить в храм. Батюшка и он трактуют предназначение моря совершенно невозможным образом. Так выходит по заповедям кашидов. Получается, что море не просто плещет, буянит и пенится, создавая водовороты… Это и еще самый великий ассенизатор и вдохновитель ментального мира… На самом деле динамикой волн море стимулирует движение мыслей…Мысли материальны и энергетичны, но их подгоняют и несут именно морские потоки…По воздуху передвигаются только те мысли, которые не несут глобального смысла. А Гольфстрим – основной маховик движения этих крошечных, но важных частиц…Он и управляет многими ветрами на свете… В тех краях, которые омывает Гольфстрим, происходят самые благоприятные ментальные всплески…например, Европа и Южная Америка – самые великие катализаторы цивилизаций. Когда «барашки» волн идут к берегу - это прибывают новые мысли с других континентов и из других миров… Когда волны и ветер устремляются к горизонту, они уносят с собой чужие мысли…и это прекрасно, как и прекрасно то, что они приходят. От этого прибытия и убытия мыслей зависит весь мировой порядок вещей. Когда несколько дней ветер дует в сторону берега, некому мысли, особенно самые тяжкие из них, уносить прочь, вон из душ и явлений… Именно в такие периоды происходят самые жуткие события в человеческой истории. Но случаются и самые неожиданные открытия и прозрения… Хотя кто во время Великой Французской революции или начала смуты в Карабахе следил за направлением волн и ветров? Но самое прекрасное не это, – оказывается, можно узнать, как выглядит мысли и куда они плывут, несмотря на то, что они совершенно прозрачны… Это самое интересное…
*
Впереди экзамен. Если не сдашь его, не закончишь первое полугодие. Поэтому к нему надо серьезно готовиться.
А бабушка, похоже, ненавидит экзамены, еще больше чем сам Рамиль. Каждый вечер, воздев руки к небу, она вопрошает, что за ненормальный придумал, чтобы экзамены сдавались по четыре раза в году.
*
За десять дней до экзамена завуч пришел в класс и сказал: «Все соберите по сто долларов и сдайте мне. А кто хочет пятерку, принесите двести».
Рамильчик нашел у себя в фотоаппарате режим видео, незаметно навел камеру на завуча и снял все, что тот говорил.
*
Интересная сцена произошла после того, как завуч прогулялся по всем классам школы. Рамиль пошел за расписанием и заметил, что педагоги в учительской озабочены и почти открыто возмущались выходкой завуча.
Миновар - ханум сказала, оттопырив нижнюю губу:
- У нашего завуча свои люди в РОНО. Девочки, не спорьте с ним. Наоборот, дай бог на повышение пойдет. Нам поможет, карьеру устроить.
- Жди, – отозвалась красивенькая Эльнара. – И кабинет светлый предложит рядом с женским туалетом… Да за эту услугу он с тебя трусы спустит. И ноги раздвинуть попросит.
В учительской сидит Нармин и пишет что-то в тетрадке. Другие три ее одноклассницы, засев в углу между шкафами, о чем-то шушукаются. Нармин поднимает голову и улыбается.
- Да они все понимают, – машет рукой Эльнара, затем подмигивает Нармин. – Кто ходил с Гасаном на третий двор? Думаешь, не знаю?
Нармин улыбается еще шире.
- Утанмырсан ?- говорит физрук Рабига.
- Да они круче нас, – смеется Эльнара, - надо жить так, как хочется. Сейчас каждый живет сам по себе. А кто тронет меня, обязательно получит по носу!
- Так ты что, тоже обзавелась связями в РОНО? – спрашивает Миновар и смеется.
Эльнара надувает пузырек из жвачки:
- Сонра данышарыг .
*
Рамиль подслушал лишь часть разговора, поэтому ничего не понял. Ему нравилась учительница Эльнара. У нее была красивая фигура. И до сих пор еще нравилась Нармин. Хотя она и была проклятой.
*
За два дня до экзаменов справляли день рождения завуча. Прибыли люди из РОНО. Долго говорили о Человеке, Учителе и Добродетели. Голоса говоривших торжественным эхом разлетались под потолком, наполняя каким–то особым праздничным гулом огромное фойе старой школы.
- Рамиз–муаллим не простой человек. Бог живет в его душе, - говорил, перескакивая с русского на азербайджанский, Сиявуш-муаллим. - Завуч по воспитательной части. – О намаз гылан инсанды. О, бу дуньяя айры джуря бахыр !
Рамиль настраивал ДВД-проектор, на экране, установленном в конце зала, планировалось показать небольшой фильм, посвященный заслугам шестидесятилетнего завуча. Рамиль долго добивался этой почетной обязанности. Пришлось даже слегка отравить сына режиссера Замика из десятого «б», который был школьным технарем. Теперь он лежал дома с коликами в животе.
В зале присутствовали даже два телеканала – местный и иностранный, тот самый знаменитый Би-Би-Си.
*
Рамиль вышел и подарил завучу Рамизу небольшой букет роз. Рамиз растроганно похлопал его по плечу.
Затем Рамиль включил проектор. Экран замигал, потом появилось изображение класса Рамиля, посреди которого стоял Рамиз-муаллим и говорил о том, во сколько обойдутся экзамены.
- Заманов, - в эпилоге произнес Рамиз-муаллим строгим киношным голосом, - отцу не забудь передать. А то потом опять как в прошлый раз будешь локти кусать. Кстати, абсолютным отличникам – скидка. Ну, это больше девочек касается.
И шутливо улыбнулся в усы.
*
Фильм смотрели долго, внимательно, не пропуская ни слова. Только Рамиз-муаллим смотрел на Рамиля и разочарованно качал головой.
*
Завуча Рамиза уволили из школы. Говорили, только потому, что все на камеру снял иностранный телеканал и вышел большой скандал.
Рамиль неделю ходил героем школы.
Спустя два месяца Рамиза-муаллима назначили новым директором их школы. А красивая Эльнара стала завучем.
На второй день Рамиз-муаллим вызвал Рамиля к себе и сухо, но вежливо пригласил его родителей в школу.
Рамиль долго думал, говорить родителям или нет. В конце концов сказал. Однако бабушка не смогла прийти, потому что заболела воспалением легких, а мама, не обращая внимания на нытье Рамиля, всю неделю молилась, затем, отвлекшись на секунду, произнесла заветную фразу «Бог поможет» и снова отвернулась к маленькой иконе на стене.
Отца не позвал. Не хотел расстраивать.
Спустя день Рамиля выгнали из школы, и он начал ходить в биологический лицей рядом с домом. Из бывших одноклассников он по-прежнему виделся с Орханом и Нармин – они приходили на репетиции оркестра.
*
Море - это не просто соленая жидкость с барашками на поверхности волн и глупыми рыбешками под водой… Бесстрастный Связной говорит, что именно от него, от моря, они получают основные сигналы к действию или к познанию естества, то есть призыв к Времени Прислушаться… Самое главное, что иногда наступают очень нелегкие моменты, когда море по каким-то причинам сердится и отказывается разговаривать, вернее - передавать сигналы двигающимся рисунком барханов волн, и тогда может наступить путаница. Не дай бог прочесть их неправильно… Поэтому Бесстрастный Связной, уже после того, как разобрал рисунок, всегда внимательно слушает море, а для полной уверенности дополнительно изучает его, стоя на балконе. Ночью это делать особенно легко, об этом Рамиль уже знал, а вот днем сложнее… Если море не в настроении, то может обмануть и сообщить глупость. Хотя даже если оно намеренно обманывает тебя, передавая ложные сигналы, после передачи его настроение так или иначе проявится, даст о себе знать… И, кстати, совсем не буйным штормом, а иначе… Внезапно на чистой поверхности возникает водоворот или волны меняют направление неестественным способом; южный ветер внезапно сменяется на северо-западный… Северо-западный - это вообще признак дурного настроения. А для совсем тупых море выпускает русалок… Русалки никогда не передают сложные сигналы, либо вообще посылают всех нафиг, и выглядит это не очень красиво… Сам Рамиль не заставал русалок за подобным занятием, да и вообще не встречал их никогда…
*
Сегодня он здорово испугался за Руслана. У Руслана боевая, воинственная часть его души заметно больше той, которая отвечает за мир и порядок. И в молитве он воспринимает только ту часть, которая призывает действовать и побеждать. Однако при этом не слушает комментарии. А может, Руслан понимает молитвы лучше, чем он сам?
После обеда бабушки Руслана (у него их две) вывели на небольшую тихую улицу около дома погулять его маленького брата Азика. Двое здоровых парней лет восемнадцати в грязных заляпанных брюках выпросили у бабы Тани велосипед внука на время, а потом, визжа и крутя педали, принялись улепетывать от старухи по улице, а баба Таня, схватившись за сердце, задыхаясь и спотыкаясь, гонялась за ними… Затем парни уселись на детский трехколесный велосипед посреди двора и улюлюкая отгоняли бабу Таню руками, как назойливую муху.
Рамиль задрожал, сжал кулаки и начал подыскивать взглядом какой-нибудь тяжелый предмет... Но гораздо решительнее действовала баба Катя, которая только что вернулась из магазина. Мигом оценив обстановку, она бросилась на негодяев, размахивая над головой сумкой с продуктами. Парни рванули с места, велосипед был отбит. Баба Катя отправилась успокаивать плачущую бабу Таню.
Но больше всего он все-таки испугался за Руслана. Тот побелел и потянулся к ножнам на боку, и Рамиль около пяти минут сдерживал руку мальчика. Уж он-то видел, с какой яростью втыкал Руслан в старый комод это небольшое, но грозное оружие…
- Это дети Сатаны, – шептал Руслан, стискивая рукоятку. – Разве не видно? Лучше вскрыть этим тварям вены сейчас… завтра будет поздно.
Почему–то Рамилю казалось, что Руслан прав.
*
Бесстрастный Связной впервые за все время появления в храме подошел ко всей троице – Орхану, Рамилю и Руслану, - и, немного картавя, произнес приветствие. Расспросил всех, как зовут, и предложил провести семинар по выявлению Сатаны в городской и пригородной зоне. Идея понравилась всем, да и само название такое звучное, хотя и жутковатое.
- У меня есть и другие вопросы… учитель, – поморщился Орхан. – Это мучает меня.
- Что именно ты хотел знать? – усмехнулся Связной и вытащил из кармана игрушку - змею с руками в боксерских перчатках. Нажал на кнопку, и змея принялась боксировать. Смешная штука. Но не менее забавен сам Бесстрастный Связной. Он даже самые серьезные вещи обращает в шутку, при этом давая оценить степень их серьезности.
- Будем считать наш симпозиум открытым...
- Сколько можно смотреть на выходки Сатаны вокруг?- мрачно произнес Орхан. – Сколько можно выносить?
- Что тебя гнетет? – Бесстрастный Связной убрал улыбку со своего лица и стал по-настоящему бесстрастным.
- Мне трудно ходить по этим улицам… трудно дышать. Бесправие вокруг. Предательство, обман…. Искусство гибнет под пятой невежд. Мне тяжело смотреть на все это. Вместо того, чтобы помочь, тебя втаптывают в грязь, затем вкладывают в твою руку пистолет и предлагают застрелиться. А потом забирают все, что у тебя есть, и в первую очередь твой Дом…
- М-да, – произнес Связной. – Есть правда в твоих словах…
- Я хотел бы поскорее начать действовать. Мне больно видеть, как простого беззащитного человека размазывают по паркету в замках знати… Я хочу активнее разгонять тьму.
- Для того, чтобы действовать, надо пройти вводный семинар, – улыбнулся опять Связной. – А без этого никак… Завтра в пять. О месте сообщу дополнительно.
- Нармин и учитель из школы - твои заготовки. Они как деревянные бруски, которые обточены, но грубо, и контуры красивых лиц и фигур можно только угадывать. Затем их обрабатывают более тонким инструментом и шкуркой… – задумчиво сказал Связной, положив руку на плечо Рамилю, в начале их урока.
- Сегодня - вводная часть семинара, - обратился к слушателям Связной, кашлянул и обвел всех глазами. Они у него действительно странные - с характерными тенями, словно подведенные снизу черным карандашом, как в старых немых кинолентах….
…Спустя два часа атмосфера семинара напоминала заседание старейшин гоблинов, которое проводится один раз в сто лет в тронном зале. Вопросы и ответы превратились в круговорот оттенков и смыслов, который, ненадолго затянув туда каждого, отпускал их обратно, накрыв новым мироощущением, словно платьем.
- Изучение слуг Сатаны непосредственно на практике – завтра, – сообщил Бесстрастный Связной и подмигнул. - Отправимся на экскурсию… Только оденьтесь по человечески. Завтра состоится открытие нового парка имени нашего президента. Самое подходящее место для обзора.
*
Эта экскурсия с Бесстрастным Связным запомнилась Рамилю больше других. Площадь вокруг парка была полна приглашенных, воскресной, желающей поразвлечься, в крайнем случае - поглазеть на что-то стоящее толпы ахмедлинцев . Народ в парк пока не пускали, и бурлящая людская масса рассредоточилась за красной атласной ленточкой по всей протяженности парка. По другую сторону ограждения тоже кипела жизнь - рабочие, какие-то люди в синих водолазках бегали озабоченно с молотками, рейками и рулонами бумаги. Однако главные – этих было еще больше – прогуливались по аллеям парка, группами по три-четыре человека, все до одного в костюмах серого цвета. Задумчиво и воодушевленно кивали головами и поправляли галстучные узлы.
Сам Бесстрастный Связной выглядел на редкость празднично и одновременно серьезно. На нем сегодня серая парадная форма капитана полиции. И даже фуражка.
- Откуда это у вас? - спросил Рамиль.
- Маскировка. Свой среди своих, по-другому нельзя… Я же всегда работал в органах, - усмехнулся Связной. - Подходит?
- Вот, – показал рукой Связной на скопище людей в серых костюмах - где еще можно встретить такое количество слуг Дьявола? Здесь же представлены все ветви власти. Тут немало интересных архетипов.
Рамилю и Руслану стало немного жутко, они никак не ожидали, что тут прямо на открытии парка окажется такое количество нечисти.
- У-у… какие мы серьезные – оглянулся Связной. – Расслабьтесь. Им совсем не до нас. Ждут приезда Самого Главного. Можете даже подойти и пообщаться. Спросить, где разместится детская площадка и по какому графику будет работать главный фонтан.
- Обратите внимание, – поднял палец Связной, – слуги Нечисти отличаются рядом особенностей. Например …посмотрите на тех… нет лучше на этих. Слуги, как вы уже знаете, нередко заводят внушительное пузо. Кроме того, у них часто возникает деформация походки. Со временем они вытягивают вперед голову, а зад соответственно отставляют назад. Кроме того, Слуги чаще других смертных людей болеют гриппом и простудными заболеваниями.
- Это почему? – спросил Орхан.
- Надеялся, сам догадаешься. Человек – определенная пропорция земли и воды. Когда человек становится слугой Нечистого, возникает дисгармония. Пропорции нарушаются. Так что происходит либо повышенное выделение воды из организма, либо появление жира – стихии Земли. И то и другое происходит очень часто.
- Как интересно, - усмехнулся Орхан. – Век живи – век учись...
- А почему они выпячивают голову и зад? – спросил маленький Руслан и закусил губу.
Связной долго смеялся.
- Это тоже проявление атавизма. Дело в том, что раньше слуги Нечистого имели… хвост. Кроме того, в таком положение легче бегать. Хвоста уже нет, а природа все-таки берет свое…
*
Они вышли из парка, немного побродили по улицам, затем расположились в местной чайхане. Потом Связного поманил пальцем какой - то мужчина в военной форме. Белый надтреснутый чайник за время его отсутствия остыл и Рамиль попросил принести новый. Наконец Связной вернулся, но заметно помрачневшим. Долго молчал, за этот промежуток времени северный ветер усилился, стало холоднее.
- Нами все-таки заинтересовались. Это был представитель противоположный стороны, - произнес наконец Связной, прихлебывая чай из армуды .
У Рамиля в груди что-то екнуло, да и Руслана и Орхан выглядели встревоженными.
- Хотели вот устроить обыск в Храме. Я отговорил их от этого недостойного дела. Да и для них это небезопасно.
- Надо предупредить батюшку, - привстал Орхан.
- Батюшка знает все. Не беспокойтесь, пацаны, все под контролем. Нам ничего не угрожает, по крайней мере, в ближайшие несколько лет. До Первой схватки… вы еще успеете подрасти… я так думаю.
- А что это за новая информация?- слегка раздраженно спросил Орхан. – Я уже и так вырос. И времена Крестовых походов давно прошли.
- Не надо умничать… А ты что свой чай на стол и блюдце разливаешь? – вскинул брови Связной, - Готовишь себя к воинскому делу, а координация ни к черту. У тебя же руки дрожат, освободитель мира.
Орхан покраснел и надулся.
- Но вот мне, боюсь, придется уехать. И далеко…- вздохнул Связной.- Отложим наш семинар до следующего раза. Надеюсь, вам было интересно, и кто-то кое-что намотал на ус.
- Самые страшные силы….- немного подумав, добавил Связной. – Это самуллийские псы. Или волки, как их еще называют. Когда-то по легенде, думаю, помните, двух маленьких сирот Ромула и Рема вскормила своим молоком капитолийская волчица. Они-то и стали основателями Рима- города греха. Но есть еще одна порода, которая обитала тогда неподалеку от тех мест. Это самуллийские волки. Жуткие звери и люди одновременно. А вообще они могут существовать в любых обличьях… Лучше с ними не сталкиваться. Это и есть спецотряд нечисти.
- И здесь они есть? – спросил Руслан, широко раскрыв глаза.
- И здесь.
Внезапно потеплело, словно и не было осени, тоскливой и пасмурной. Полуденное солнце подмигнуло горячим лучом. Какие–то синепузые птички, базаря и чертыхаясь, внезапно уселись целой стаей на ветки деревьев рядом с их столиком, и завели бодрый перепев, используя все три октавы.
Рамиль вслушался. Это и есть те самые ахмедлинские соловьи? – подумал он, вспоминая, что о них ему рассказывал Гасан. Интересно, промелькнула мысль – разве соловьи бывают синепузыми?
*
Рамиль смотрит на море, которое в этот час уже слилось воедино с ночной темнотой… Обычно яркие огни, отражаясь, оставляют на глади воды искорки света, которые, рассыпаясь, пляшут на темных волнах… Батюшка говорит, что именно в это время можно узнать, какого типа мысли прибывают к нам или удаляются от берега. Например, если выйти хотя бы на балкон и минут пять не напрягаясь смотреть на темную гладь моря, то можно заметить, что желтые огоньки, взлетающие на волнах, отличаются друг от друга размерами и даже характером блеска.… Потом надо слегка прищуриться… Если огоньки имеют форму остроконечных звезд, то это, скорее всего, мысли, которые издалека приносит море. Когда же мысли покидают этот край, букет огоньков состоит из круглых и квадратных форм… Но это еще не все. Если мысли отдают зеленым, то это мысли, состоящие из высоких материй - очищение, совершенство, познание и осмысление мира; красные, оранжевые – чаще всего связаны с отрицательными эмоциями, их следует бояться больше всего. Синие – скука, равнодушие, забвение… в этом тоже мало хорошего. Только любовь и радость прозрачны, как стекло, и поэтому их не заметить в темном море…
*
Только раз он подошел к Бесстрастному Связному и задал вопрос. Тот в этот момент писал что-то в обтянутом кожей блокноте. Вернее, вопроса не прозвучало, Связной просто отложил книгу, сделал приглашающий к дискуссии жест рукой и заглянул Рамилю в глаза.
- Я о простом бытие…- сказал Рамиль
Связной качнул головой.
- …У меня отец – азербайджанец – волнуясь, проглатывая слова, произнес Рамиль. - Вот… а мама и бабушка – русские. Мои ходят в храм, отец - в мечеть. У Орхана родители тоже мусульмане. Как нам жить, как объяснить тем, кто задает нам вопросы и косится, почему мы поступаем так, а не иначе. Мне неудобно говорить… но это вопрос безопасности… ведь есть Руслан и другие…
На этот раз Связной долго молча смотрел перед собой. Рамилю в такие минуты кажется, что он прямо сквозь стены общается с морем, задает вопросы и получает ответы, овеянные великим смыслом, но понятные только ему одному.
- Здесь все собрались как на тайную вечерю, потому что рядом море… море необычное… самые близкие врата для перехода туда, куда тебе надо…- сказал он совершенно бессвязно, и Рамиль даже не попытался вникнуть в его слова, ожидая ответа на свой вопрос.
- Мне понятно твое беспокойство. Конечно, могут не понять и опасность есть… Но мы тоже рядом, Рамиль. Что касается веры и истины, то это как хорошая оздоровительная техника – их немало, но есть техники слабые, которые помогают плохо, а есть старые верные рецепты, о которых забыли…
Связной кашлянул и продолжил.
- Мы не ищем Господа, мы знаем, где Он, и говорим о Нем, на Него не указывая… Но это только часть задачи нашей. Наша главная цель – отвечать на вопросы, сохранять баланс сил Темных и Светлых, в этом и других мирах. Вот и все.
- Хотя еще мы занимаемся наукой, - рассмеялся Связной. Первый раз он был столь многословен.
- Запомни, путь меча - самый слабый и ничтожный, все остальное в борьбе и вере – высшая арифметика, о которой вам пока судить рано. Но это невероятно красивый и великий Путь. Хочешь осознать его - вспомни ту же молитву о голубке и коршуне, который не нападает, а целует….
Рамиль, выразив жестом благодарность, побежал к ребятам, которые фехтовали, взяв в руки палки, с Русланом за право обладания его стильным рюкзаком – чисто на спор.
*
- Сынок, – позвал батюшка, щурясь и трогая фигуру безликого святого.
- Связной тебе показывал, как надо принимать и читать дневной рисунок моря. Помнишь об этом?
Рамиль кивнул.
- Займешься этим на ближайшей луне, прошу тебя, через неделю…
Рамиль снова кивает.
- Для этого надо поститься… Не допускай излишних волнений в сердце. Отгородись от воздействия нечистой силы. Будь готов… Я думаю, у тебя получится…
Батюшка неожиданно улыбнулся, и в его светлых глазах отразилось лицо самого Рамиля, который, торжественно приподняв голову, застыл по стойке «смирно».
*
Бесстрастный связной погиб, растворился в борьбе за великие идеалы… Рамилю сообщили эту новость сегодня утром в Храме. Как рассказал батюшка, Связной сцепился со злом и погиб не на земном континенте. Это произошло в другом мире… Поэтому батюшка активно возражал, чтобы несли цветы и ставили обелиски, это слишком несерьезно, считает он, для человека, которому целый мир казался меньше наперстка….
*
Когда они собрались втроем, Орхан долго и cсосредоточенно ковырялся в банке со сгущенкой, точно копаясь в своей душе, и, наконец, сиплым голосом высказал предположение… По мнению Орхана, Связной на самом деле был обычным хапугой-полицейским, который прикидывался Высшим специалистом, проще говоря, вешал всем лапшу на уши, в том числе и самому батюшке. Потом попался на какой то грязной махинации и подался в бега в близлежащие страны, возможно, в Грузию. А вовсе не погиб в священной битве.
Рамиль поднял на рассказчика мрачный, тяжелый взгляд и Орхан сбился, стал киснуть, заморгал и опустил глаза. Спустя два часа он уже просил прощения у Рамиля и Руслана. Рамиль сердился недолго. Вообще, как известно, человек слаб и у каждого случаются минуты сомнения, за которые, правда, порой приходиться расплачиваться достаточно тяжко. Обычным людям, в отличие от посвященных и святых, всегда видится та истина, которая как легкий кусок дерева, лучше всего держится на поверхности…
*
Рамиль примостился на скамейке в сквере и смотрит, как огромный бульдозер разносит зубастым ковшом стену старинного дома неподалеку. В крошку превращаются каменные украшения на стене – ангелочки, какое-то женское лицо, чей - то фамильный герб…
Маленький мальчик лет трех играет в песке, насыпает песок в ведерко, большой желтой лопаткой. Затем долго рассматривает ревущий, сражающийся со стеной бульдозер…
- Мама, смотри, а там на стенке… мальчик без одежды… И девочка рядом красивая… Ему сейчас ножки отломали, мама. Зачем так их ломают?…
- Так надо, сынок, – отвечает мать, застегивая на себе коричневую дубленку. – Здесь будет новый жилой квартал. Холодно уже. Домой пошли.
Рамиль наблюдает за смешным светловолосым мальчиком, который, шевеля губками, что-то беззвучно лепечет про себя, отбиваясь от маминых объятий. Затем снова протягивает руку к развалинам…
Рамиль подает ему желтую лопатку, а мама мальчика поправляет длинные непослушные локоны на белокурой головке.
*
Орхан, Рамиль и Руслан идут домой после выступления в оперной студии. Их концерт вызвал небывалый шквал аплодисментов. Поздравляли всех, каждому достались подарки, а Нармин помимо этого - цветы, улыбки, крики «браво» в первую очередь. Рамиль надеется, что многие слышали, как играла именно его скрипка, пусть даже она и не соло. Он точно знает, что старался.
За кулисами Нармин протянула, улыбаясь, один букет ему и другой - Орхану – у нее их было так много, что она просто не знала, куда их девать. Он почему-то взял, не отказался.
Разгоряченный Рамиль покупает в магазине маленькую «Кока-Колу» - для себя и Орхана. С удовлетворением пьет сладкую, необычную жидкость. Интересно… никогда не думал, что у нее такой бесподобный вкус. Сегодня можно.
- Слушай, это правда - говорят, что родители с детства запрещают тебе и Руслану пить все напитки: лимонады, колу, пиво… А разрешают только воду и чай? – интересуется Орхан.
- Да. Лимонады, кола, пепси, пиво - это же напитки Сатаны. Мертвая вода, – невозмутимо отвечает Рамиль и вдруг ему почему-то становится грустно.
- Тебя же мама не пускает… А бабушка… Забыл? – почти кричит Руслан. – А что сказал батюшка про день луны - поститься, оберегать себя от соблазнов….
- Да ладно, – отмахивается Рамиль, – выпил разок, ничего страшного. А ты, маленький, лучше подумай, что ты бабушке скажешь, почему ты сегодня школу прогулял…
Они шагают уверенно, прямо посреди проезжей части. Рамиль все еще облизывает губы, покрытые сладким нектаром, Орхан молча и мрачно смотрит перед собой, а Руслан уже забыв обо всем, снова бормочет молитву и тянется рукой к левому боку, нащупывая рукоять.
- Защити и напади прежде… уничтожай слуг – распространителей зла и неравенства, разрушай их чары…
*
…Рамиль, не оглядываясь по сторонам, двигается вперед, натыкается на кусты с кроваво-красными ягодами, спотыкается о какую-то каменную плиту, слышит шум моря и без всякого удивления для себя делает вывод, что оказался в собственном сне.
Рамиль осматривается. Ясно, что он находится на какой- то высокой точке – это либо огромная скала, либо холм. Откуда-то снизу, снова доносится шум прибоя.
Изумительное розовато-красное солнце опускается за горизонт прямо перед ним, отбрасывая на уже темнеющей водной глади светлую розовую дорожку… Следующее открытие заставляет его замереть и даже задержать дыхание… Где-то метрах в пятидесяти от него, почти на самом краю скалы сидит гигантский волк, положа огромную морду на передние лапы и слегка шевеля ушами. Рамиль не сомневается - это тот самый, самуллийский… Тусклый сумеречный свет не позволяет разглядеть детали, так что Рамиль видит только темный силуэт волка, вырисовывающийся прямо на фоне красноватого диска…
Паники нет; мысли, нервы, сухожилия, к удивлению Рамиля, работают самопроизвольно, четко и слаженно; мозг, без затруднения обрабатывая тысячу сценариев атаки и защиты в секунду. Бежать бессмысленно, этот вариант он отбрасывает сразу же.
Он механически протягивает руку к левому боку и тут же отдергивает, понимая, что меч Руслана никак не может оказаться у него... Рамиль шарит руками по земле, нащупывает какой-то длинный заостренный сук, который словно специально положили здесь, и немного успокаивается.
Между тем волк не спешит нападать, и эта неопределенность беспокоит Рамиля больше всего. Тот словно присматривается, переступает с лапы на лапу, и втягивает ноздрями воздух. Тут Рамиль вспоминает из когда-то прочитанного, что матерый волк, порой, если он уверен, что добыча не улизнет, может подолгу обдумывать план атаки, нащупывая слабое место противника.
Рамиль садится на корточки и ждет. Проходит полчаса, может, даже час… Поток мыслей не останавливается ни на секунду. У Рамиля внезапно появляется уверенность, что, хотя местность ему незнакома, именно под этой горой находится его город. Надо только добежать до обрыва и заглянуть вниз. Тогда, проснувшись, можно будет попытаться отыскать это место. Хотя он не помнит, чтобы рядом с городом находился столь высокий холм. Но пока волк здесь, он не может сдвинуться с места…
Между тем солнце становится медно-красным и на треть заходит за горизонт. Тени удлиняются, небо темнеет и Рамиль видит фигуру зверя только потому, что она находится прямо на фоне красного полукруга. Иногда волк приподнимается, потом снова садится, и слышно, как он почти по-человечески вздыхает, опускаясь на задние лапы… Предметы постепенно сливаются с землей, и силуэт волка становится все более зыбким. Когда зверь меняет позу, его очертания на мгновение расплываются, и порой напоминают огромную птицу, бабочку, мужчину, ребенка, а иногда девушку с распущенными волосами…
Рамиль окончательно теряет терпение. Зверь по-прежнему медлит, и это пугает Рамиля. Но схватка должна состояться. Если волк не бросится на него, понимает Рамиль, то только по одной причине… волк принимает его за своего. А осознание этого факта гораздо страшнее самого столкновения со зверем. Схватка должна обязательно состояться до темноты, понимает Рамиль, иначе боя не будет. Но солнце, на прощание лишь слегка подкрашивает небосклон розоватой краской, и окружающий пейзаж начинает заволакивать темная мгла. Он уже не видит зверя, только иногда до Рамиля доносятся его странные вздохи… На том месте, у черты, за которую опустилось солнце, море еще отражает его лучи, и какое-то мгновения видны даже стройные ряды волн, идущие к горизонту. Затем все окончательно проваливается во тьму…
МАРИНА МУРСАЛОВА
МОСКОВСКАЯ ПОДРУГА (рассказ)
– ...Наташа, я просто очарован вами! - Он поправил очки и посмотрел на нее восхищенным взглядом. Наташа не отвечала. Она крутила на блюдце золотистую маленькую чашечку с кофе и искоса незаметно разглядывала своего ночного гостя. Он был так близко, - любимец публики, звезда телевизионного экрана, - и его счастье зависело от одного её слова. Она провела с ним ночь, но так до сих пор и не вспомнила, как его зовут. Спрашивать было как-то неудобно. Честно говоря, она и подробностей той ночи не помнила, просто знала, чувствовала, как им было хорошо вместе. Наташа посмотрела на его голую волосатую грудь.
– Вставайте, вас ждут на телевидении.
– Наташа, одно ваше слово и я останусь. - Он умоляюще заморгал глазами.
– Нет, уходите. - Наташа чувствовала себя победительницей, богиней. Она уже слышала за спиной тихий завистливый шепот его многочисленных поклонниц.
– Посмотрите, посмотрите, кто у нее в руках!
Наташа победоносно демонстрировала им фотографию с его личным автографом.
– А у меня вот чего есть!!! …
Телефонный звонок ворвался в сон с такой неожиданной наглостью, что она чуть не выронила из рук фотографию. Не открывая глаз, в надежде, что ей еще удастся досмотреть, Наташа протянула руку и нашарила на тумбочке телефон.
– Алло. Наташка! - Услышала она как всегда возбужденный голос подруги. Остатки эротического сна мгновенно улетели в свое законное безвозвратное "вчера", оставив Наташе лишь смутные о нем воспоминания. - Спишь еще, что ли? Ну, ты и соня! Подруга, срочно нужна твоя помощь! Приезжай скорей!
– Сейчас? - Вечно с этой Юлькой что-нибудь случается.
Наташа нехотя приоткрыла один глаз и посмотрела на время. Настенные часы, несомненно являвшиеся их семейной реликвией, сохранились у тетки еще с довоенных времен и никогда не меняли своего местоположения. Итак, через пару минут они начнут бить одиннадцать раз, а еще через час достигнут пика своей громогласности.
– Ну, что случилось на этот раз? - зевая, поинтересовалась Наташа.
Юля была её близкой подругой еще со школы. По своему темпераменту они были настолько разными, что знакомые всегда удивлялись: на чем держится их дружба? Непоседливая, энергичная, часто даже агрессивная Юлька не щадила своими придирками и злым языком никого в ближайшем окружении, включая и Наташу - свою самую близкую, самую преданную подругу.
Видимо, только благодаря флегматичному складу характера Наташи, им удавалось обходить острые углы их отношений. Наташа прощала Юльке все ее ненормальные выходки.
Несмотря ни на что, она любила свою подругу, подчинялась ей во всем и где-то даже завидовала яркой, наполненной событиями Юлькиной жизни. Сама она никогда не переживала таких эмоций, как ее неугомонная подруга. Наташа, несмотря на свои двадцать два года, до сих пор пребывала в мире грез и мечтаний о прекрасном принце.
В отличие от нее Юлька была "практиком", к тому же, ужасно влюбчивым. Все ее многочисленные романы начинались одинаково бурно и внезапно, как считала Наташа, на совершенно "ровном месте". То это был соседский парень, которого она знала, чуть ли не с рождения, то практикант – физик ("шизик", за глаза называла его Наташа), то - невесть откуда взявшийся, великовозрастный художник. И каждый раз Юлька "умирала" от любви, ревновала, устраивала сцены с внезапными исчезновениями и неожиданными «проверками». Но как только она убеждалась, что ревновать нет причин, и отношения норовят перейти в разряд ровных и надежных, ее интерес к некогда обожаемому предмету резко начинал угасать и вскоре переносился на новый объект.
В конце концов, Наташа научилась понимать подругу: Юлька не могла жить просто, как все. Бьющая через край жизненная энергия не давала ей покоя и заставляла постоянно искать в монотонных буднях какой-то бури.
Два года назад, когда подруги приехали в Москву после успешного окончания второго курса, Юля случайно познакомилась с симпатичным москвичом - Павлом. Через полгода опять же, бурного романа с переписками, перелетами и всеми вытекающими отсюда страстями, они поженились, и Юлька переехала жить к мужу в Москву. Учиться она перевелась на заочное отделение тоже в Москве. Работала бухгалтером в одном московском Строительном тресте.
Но и после этого Юлька не успокоилась.
Теперь объектом ее бурной фантазий стал собственный муж. Она ревновала его неизвестно к кому, устраивала те же сцены с внезапными проверками, травилась, писала предсмертные записки...
Встречаясь с ними, Наташа никак не могла понять, как такой спокойный, уравновешенный человек как Павел мог столько времени терпеть это неблагодарное чудовище?
Правда, последняя их размолвка тянулась как никогда долго. О ней Юля писала еще в письме. Вот уже почти неделя, как Наташа в Москве, а Юлька по-прежнему жила одна, даже не ведая, куда подевался ее незабвенный муженек. Наташа однажды приезжала к ней с ночевкой, но тетя тут же обиделась и отозвала любимую племянницу, да и жила она ближе к центру. Как обычно, тетя приготовила Наташе разнообразную культурную программу, начиная с посещения всевозможных выставок и кончая премьерой в Большом театре. Она всегда считала, что в Москву, в первую очередь, приезжают за тем, чтобы утолить жажду прекрасного.
– Ты что, опять влюбилась? - на всякий случай поинтересовалась Наташа.
- Ты о чем? У меня ведь муж! - возмутилась Юля.
- Подумаешь, муж. Ты только мне не рассказывай. –
Настенные "куранты", как окрестила их Наташа, начали бить громко и торжественно
- Павлик только что звонил, - с придыханием в голосе радостно сообщила подруга.
– Ну, слава Богу, нашелся! Где же он пропадал столько времени?
– Говорит, скрывался у тетки. Но это мне еще предстоит выяснить…
– А я-то тут причем? - Наташа сладко потянулась на роскошной перине.
– Ты же знаешь, что я на бюллетени уже неделю, - объяснила Юля, - и сегодня вызвала врача, чтобы продлить больничный. А тут Павлик звонит. Теперь бюллетень мне нужен просто позарез. Итак, тебе нужно сделать следующее: срочно приезжай ко мне, будешь вместо меня изображать больную. Ясно?
– А врач не спросит, чего это я так изменилась за одну неделю? - Наташа была крупнее Юли ровно на 3 размера.
– В том-то и дело. Моя участковая сама заболела. В поликлинике сказали, что вместо нее придет другой доктор. Так что тебе задание: кровь с носа, но бюллетень мне продли.
– А почему Павел сам к тебе не приехал? - Наташе не хотелось терять день в Москве, у нее было много своих планов, тем более что и дней-то осталось не так уж и много. Скоро нужно было возвращаться домой.
– Он собирался, но я сама настояла встретиться на его территории. Там, на месте, я лучше сориентируюсь и пойму, врет он или нет.
"Тоже мне, миссис Марпл", - подумала Наташа. Она уже поняла, что ехать все равно придется.
- Ладно. Только позавтракаю.
- Ты что! - опять затараторила Юлька. - Времени уже в обрез. Поешь у меня. Короче, я побежала, ключ у соседки.
Наташа услышала в трубке беспокойные гудки, такие же нервные, торопливые, как только что звучавший Юлькин голос. Положив трубку на место, Наташа встала, сделала несколько гимнастических движений и нехотя направилась в ванную.
Уже открывая дверь, почувствовала, что еще минута - и она упадет в голодный обморок. Эти московские расстояния требуют слишком уж больших затрат энергии. Она скинула в прихожей сапоги, шубу и первым делом поспешила к холодильнику.
"Перекусочка"! Быстренько соорудила приличный бутерброд с ветчиной и голландским сыром, поставила на плиту чайник и пошла в гостиную. По дороге чуть было не опрокинула табуретку, заставленную пузырьками с какими-то лекарствами.
Дожевав бутерброд, опять вернулась на кухню. "Теперь завтрак". Через некоторое время Наташа вынесла из кухни поднос с завтраком. Такого количества закусок хватило бы на небольшую компанию изрядно проголодавшихся молодых людей, но московский воздух и местные продукты всегда вызывали у Наташи неимоверный аппетит. После плотного завтрака она легла на тахту полистать от нечего делать журнал.
За окном кружили крупные лохматые снежинки, а в квартире было тепло и уютно. Эти нескончаемые летящие комочки снега стали нагонять на Наташу ужасную сонливость и, в конце концов, отбросив журнал, она решила слегка подремать в ожидании врача. Только она закрыла глаза, как перед ее мысленным взором возник "Он".
Юрий Петрович обходил восьмую квартиру. Пока очередная пенсионерка рассказывала ему про свои коммунальные трудности (а у него сложилось впечатление, что его только за этим и вызывали), он дописывал рецепт.
Наконец он вышел на воздух и глубоко вздохнул. Было не холодно, вокруг летали легкие, как пух, снежинки. Юрий Петрович весело поймал одну и, оставляя следы на нетронутом снежном ковре, пошел прямиком через детскую площадку.
По дороге он вдруг вспомнил недавнюю вылазку с друзьями за город, когда вся их дружная компания бывших однокурсников сидела у камина на шикарной Володькиной даче. Как они горланили под гитару любимые походные песни и пили обжигающий, пахнущий гвоздикой душистый грог. В тот раз он был уже без Лены…
Юрий до сих пор не мог привыкнуть к мысли, что некогда любимая женщина могла так с ним поступить: после двух лет вполне перспективных отношений она вдруг завела роман с одним из своих пациентов (Лена была врачом – гастроэнтерологом) и по истечении трех месяцев скоропостижно вышла за него замуж. Поистине, любовь зла!
При воспоминании о Лене, Юрий Петрович передернул плечами и вытащил свой блокнот.
Дом 5, квартира 52. Интересно, как высоко на этот раз забралась его "старушка".
Двери долго не открывали. Юрий Петрович начал было уже злиться на ложный вызов, когда в коридоре послышались торопливые шаги.
- Сейчас, сейчас! - Дверь открыла высокая миловидная блондинка. Ее раскрасневшиеся щеки и припухлые глаза еще хранили следы крепкого здорового сна.
- Врача вызывали? - Он увидел, как девушка испуганно заморгала глазами и стала приглаживать волосы.
- Да, да, проходите, пожалуйста. Сюда, - Войдя в комнату вслед за врачом, Наташа незаметно бросила взгляд на часы и прикусила губу: почти два часа пребывала она в теплых объятиях Морфея.
- Где больной? - удивленно осведомился симпатичный доктор.
- Я - больной! - машинально ответила Наташа, все еще испуганно тараща глаза.
– Так, - Юрий Петрович оглядел с головы до ног явно пышущую здоровьем девушку и открыл дипломат. Он достал историю болезни Юльки и стая ее листать.
- Можно присесть?
- Да, да, конечно, пожалуйста! - спросонья Наташа никак не могла собраться с мыслями. Она пододвинула стул.
- Итак, жалобы на бессонницу, потеря аппетита. - Прочитал он вслух.
Наташа удрученно посмотрела на остатки обильного завтрака, которые забыла убрать с журнального столика. - Анемия конечностей. Да у вас не малокровие ли? - с иронией обратился врач к девушке. Щеки ее запылали огнем.
- Да, да, доктор. - Помня Юлькины наставления, лепетала Наташа. - Анемия, бессонница, потеря аппетита… Все правильно. Я вот первый раз, можно сказать, так крепко уснула. Только на лекарствах и живу, - она махнула рукой в сторону табуретки с лекарствами.
- Извините, что разбудил. - Юрий Петрович не обиделся. Напротив, после всех сегодняшних бабушек ему было очень даже приятно увидеть во время обхода такого симпатичного розовощекого симулянта.
- Значит, отлыниваем от работы, симулируем болезнь, - тем не менее, строгим голосом вынес он заключение.
- Доктор, вы можете не поверить, но то, что там записано - чистая правда, - как могла выкручивалась Наташа. Ей не очень нравилась роль малахольной больной, но что делать, ведь, как говорится, помочь близкой подруге – святое дело.
Она постаралась придать своему лицу скорбное выражение.
- Ну, апатия… в это я еще могу поверить. В наше время это заболевание не редкость. Но потеря аппетита, анемия? - он покачал головой.
- Вы просто не видели меня месяц назад. Я же была пятьдесят шестого размера, а теперь вот - один сорок восьмой остался! - Она со вздохом оттянула на боках свитер грубой вязки, как будто изначально его предполагалось носить в обтяжку.
Взгляд доктора скользнул по ее крепким длинным ногам в узких трикотажных брюках.
- Тогда позвольте спросить, что же с вами произошло?
- Доктор, извините, я уже рассказывала все своему участковому врачу. Там все записано... о моем состоянии… ваше дело лечить... - она опять вздохнула.
- Или выявлять симуляцию... - закончил он фразу и неожиданно улыбнулся. Наташа отметила про себя: какие у него ровные красивые зубы.
- А хотите чаю? - вдруг предложила она. Предложила от чистого сердца, с истинно кавказским гостеприимством, откуда была родом.
– Вообще-то я на работе, - сказал доктор из приличия, тем не менее, расстегивая пальто. – Я сейчас, быстро! Вы пока пальто снимите.
Наташа унеслась на кухню и через две минуты вернулась с двумя чашками дымящегося чая.
- Вы что же, спите, а чайник на плите стоит? Пожара не боитесь? - Поинтересовался доктор.
- У нас он всегда на плите стоит, на маленьком огне. Вдруг кто-нибудь зайдет. Первым делом гостя надо встретить, напоить чаем, а все остальное потом. У нас на Кавказе так принято.
- Я по акценту догадался, что вы не москвичка. Наверное, муж - москвич, да? - Сходу задал он интересующий его вопрос.
- А? - Не сразу дошло до Наташи. - Да, да… муж москвич. - Она достала из бара конфеты. И зачем она соврала про мужа? Ведь в истории болезни ничего об этом не записано.
- Он на работе? - Опять поинтересовался врач.
- Не знаю… То есть, наверное, - спохватилась Наташа. - Мы с ним разошлись… то есть разъехались… расстались, в общем, - она так занервничала, что совсем запуталась.
- Да не переживайте вы так. - То, с какой нервозностью она говорила о муже, заставило доктора слегка усомниться в ее симуляции. Нервный срыв на почве ссоры с мужем, не такое уж редкое явление.
- Юля, - Юрий Петрович прочитал ее имя в истории болезни, - если вам не с кем поговорить о своих проблемах, я выслушаю вас с готовностью и даже с удовольствием, - предложил доктор совершенно серьезно.
- Простите, как вас зовут? - не переставая нервничать, поинтересовалась Наташа.
- Юрий Петрович, - ответил доктор. Так к нему обычно обращались больные. - В неформальной обстановке, за чаепитием, - снова улыбнулся он, - можно просто Юра.
- Юра, давайте оставим мои проблемы и поговорим о чем-нибудь другом. О вас, например. У вас такая замечательная профессия, я сама всегда мечтала стать доктором, но, как говорится, не суждено. Учусь на последнем курсе Нархоза. - Наташе удалось, наконец, взять себя в руки.
- Бухгалтером будете?
- Почему?! Экономистом.
Так, "зацепившись языками", проболтали они около часа. Наташа рассказала ему про свой прекрасный далекий город, семью, институт. Юра, в свою очередь - о себе, поделился даже тайными планами на будущее - поступление в аспирантуру. Разговор не затихал ни на минуту, и вскоре им показалось, будто знакомы они уже давным-давно. Юра, как выяснилось, был на четыре года старше Наташи, и внешне чем-то смахивал на ее любимого телеведущего…
Наконец Юра нехотя взглянул на часы. Сейчас он готов был забыть о своем врачебном долге и остаться в этом, словно заполненном теплым южным солнцем, уютном доме насовсем.
– Пора, - все же решительно хлопнул он себя по коленкам и встал.
– Юра, а больничный?
Юра равнодушно чиркнул ручкой в больничном листе. "Все равно не мой участок. Кстати, - вдруг его осенило, - значит, я ее больше никогда не увижу?».
Он нерешительно потоптался в прихожей. Открывая дверь, чуть было не выпалил: «Что вы делаете сегодня вечером?», но ему показалось, что сейчас эта дежурная фраза прозвучала бы, по крайней мере, пошло. Девушка была с ним очень любезна, это правда, но значит ли это, что она ему симпатизировала или более того, строила глазки? Вовсе нет. Может, она просто оказывала ему свое "дежурное" кавказское гостеприимство и так встретила бы любого гостя, будь то врач или сантехник.
«Восток - дело тонкое» - всплыло в уме.
Наташа тоже заметно погрустнела. Наблюдая, как он надевает пальто, молча ждала каких-то особенных слов.
"В конце концов, мы просто поболтали, - успокаивала себя между тем, - разве эта мимолетная беседа к чему-то обязывает?".
Но и Юра, и Наташа вдруг почувствовали, что отныне между ними протянулась и крепко связала их двоих какая-то невидимая родственная нить.
- Всего хорошего! – с огромной неохотой произнес Юра, не переставая натянуто улыбаться. Все-таки, он не удержался от вопроса: - Значит, говорите, муж может вернуться?
– Надеюсь, что нет, - объяснять что-либо было уже поздно.
– Ну, выздоравливайте.
За доктором закрылась дверь.
Наташа вернулась в комнату и, счастливо улыбаясь, упала на тахту. У нее было, наверное, такое же состояние, в котором в настоящую минуту пребывал ушедший доктор. К чувству восторга и внутренней приподнятости примешивалось грустное ощущение несостоявшегося счастья. "Разошлись как в море корабли", - примерно также подумал Юрий Петрович, медленно спускаясь по лестнице. "Лестница. Подъезд. Все!" - По ходу комментировал он свои шаги, все дальше уносящие его от прекрасной незнакомки.
Юля хлопотала на кухне. Она разрывалась между плитой, где на сковороде подгорали гренки, холодильником и кофеваркой.
- Юля, кушать! - методично, с интервалом в две минуты восклицал ее блудный супруг. После бурно проведенной ночи он изрядно проголодался. К тому же у него было отличное настроение: его окружали родные стены их уютного гнездышка. И Юлька, такая заботливая, нежная… Видно на пользу пошел ей урок. А как сам-то он стосковался по своей женушке, пока скрывался у старой тетки. Юлька уже выяснила этот факт и была на седьмом небе от счастья, что у нее, оказывается, нет никакой соперницы.
- Юлька, как ты похудела, совсем воробышком стала, - Павел ласково обнял жену, когда она, наконец, принесла ему поесть.
- Твоя работа! - она чмокнула его в щеку, затем шутливо опрокинула на спину. - Павлик, я так соскучилась! Но как ты мог, как мог со мной так поступить?! Я ведь чуть с ума не сошла. Посмотри, на чем я жила! - она сердито швырнула в мужа упаковкой от лекарства.
- Ладно, не заводись! Я же сказал - мы оба должны были подумать. И в первую очередь – ты, - он крепко обнял жену. - Теперь у нас все будет по-другому, да, воробышек ты мой? - он начал нежно ее целовать.
- Павлик, а я уже, честно говоря, подумала, что ты нашел себе другую... - она высвободилась из его объятий, пересела в кресло и взяла в руки чашку с кофе. - Я тебя совсем замучила своей ревностью, да? - виновато глянула она на мужа.
- Юль, я люблю тебя, но в последнее время мне и вправду было очень тяжело, - не сводя глаз с жены, без улыбки, очень серьезно произнес Павел. - Ты только верь мне, и у нас все будет хорошо.
- Прости меня, - срывающимся голосом попросила Юля, и на ее глазах мгновенно навернулись слезы.
- Кстати, - решив больше не затрагивать больную тему, опять бодро заговорил Павел. Он взял бутерброд и аппетитно захрустел поджаренным хлебом. - Вот у меня, например, никогда не возникало сомнений по поводу разных там "других". А ты, между прочим, оставалась все это время одна в совершенно изолированной квартире. - На секунду он перестал жевать и с восхищением обвел глазами худенькую, как у подростка, плоскую фигурку жены. - Оставить такую женщину и так надолго, - вот я дурак! - решил Павел слегка ей польстить.
- Да, да, да! - радостно выставила Юлька вперед подобие груди.
В дверь позвонили.
- Ой! - испуганно воскликнула Юлька. - Кто это? Павлик, посмотри кто там. - С ее нервами в последнее время она пугалась каждого шороха.
- Да ладно, чего ты. Сейчас посмотрю. - Павел быстро влез в финки и пошел открывать.
Перед ним стоял интеллигентного вида симпатичный парень с огромным букетом темно-бордовых роз. При виде Павла улыбка мгновенно сползла с лица гостя.
– Простите. - Откашлявшись, извинился он. - Я, наверное, ошибся квартирой.
– Да?! - Павел зловеще скрестил на груди огромные ручищи. Теперь он понял, почему у Юльки была такая реакция на звонок. - Кого ищешь, я многих тут знаю, может, помочь?
– Извините. – Несомненно, это был ее муж. Значит, все-таки вернулся. Юра бодрым шагом стал подниматься по лестнице. Он ждал, когда за спиной, наконец, закроется дверь, но «муж» стоял, не меняя позы.
Покрутившись на верхнем, как назло, последнем этаже, Юра повернул обратно.
- Ну что, не нашел? - поинтересовался Павел, когда парень с букетом поравнялся с ним.
- Скорее всего, ошибся подъездом, - как можно дружелюбнее ответил тот.
Вдруг Павел сгреб парня вместе с букетом и втолкнул в квартиру.
– Цветочки нес?! - сквозь зубы процедил Павел. - Что, не успели предупредить, что я уже вернулся? - он вцепился незнакомцу в горло.
– Отпусти! - Боковым зрением Юра видел край наспех застеленной тахты и быстро двигающуюся по знакомой уже комнате тень. - Отпусти! - он почувствовал, что его сейчас задушат.
– Павлик, что случилось? - в коридоре, на ходу завязывая пояс халата, возникла Юля. Увидев незнакомого мужчину с цветами, прижатого мужем к стене, она растерянно остановилась. - Кто это? - она робко указала на розы.
Павел локтем придавил горло своего соперника (а в этом он уже не сомневался) и, тяжело дыша, оглянулся на жену. В его глазах Юля прочитала глубокое презрение. Незнакомец вдруг зашевелился и, с невесть откуда взявшейся силой, оттолкнул Павла от себя. Тот отлетел, ударившись головой о вешалку.
– Не смейте бить моего мужа! - взвизгнула Юля и бросилась к Павлу.
Незваный гость заглянул в комнату.
- А где Юля? - спросил он недоуменно.
– Вы кто? - спросила Юля, на всякий случай, загораживая собой Павлика.
– Здесь живет Юля, такая высокая блондинка? - не отвечая на её вопрос, обратился он к ним обоим.
– Ну, хватит! - Павел оттолкнул Юлю и опять ринулся на наглеца с букетом. Нечего перед ним комедию разыгрывать!
– Подожди, Павел! - остановила его жена. - По-моему он говорит о Наташке. - Юля бросила восхищенный взгляд на шикарный букет роз. Бархатные бордовые, её любимые. - Если вы о Наташе, то она здесь не живет.
– Как это не живет, - не понял Юрий. - Я неделю назад в этой квартире выписывал ей бюллетень…
- А-а-а! – Юля, наконец, поняла, в чем дело. - Вы, наверное, тот врач из поликлиники, Юрий Петрович, да? Наташа рассказывала. Извините за недоразумение, но неделю назад Наташа выдавала себя за меня. Обстоятельства так сложились...
- Юля, что все это значит? - Павел ошалело, словно не веря своему счастью, посмотрел на жену.
- Я же тебе рассказывала, - она с трудом сдерживала смех.
Взглянув на тщедушную фигурку Юли, Юра мгновенно все понял. Бессонница, аппетит, анемия и, наконец, муж... Так вот в чем дело? Значит ее настоящее имя Наташа?
- Ладно. Тогда где мне можно увидеть Наташу? - спросил он, не обращая внимания на тяжело дышащего Павла. Тот все еще непонимающе переводил взгляд с жены на непрошеного гостя.
В эту минуту в Юльке сыграла глубоко запрятанная, но чаще готовая сработать именно в такие моменты, примитивная женская зависть. Цветы, внешность, настойчивое желание во что бы то ни стало найти понравившуюся женщину, - в ее глазах господин доктор выглядел чуть ли не героем из любовного романа. И это все может достаться подруге? Этой ленивой, вечно жующей, безэмоциональной Наташке, которая в отличие от нее и пальцем не пошевелила, чтобы хоть как-то приблизить минуты своего женского счастья?
Юля еще раз смерила доктора оценивающим взглядом. Симпатяга, что и говорить. Его растерянная улыбка, как теплый бриз, пробегающий по волнам, вызвал в душе у влюбчивой Юльки бурю пока еще непонятных ей приятных эмоций. Для очистки совести она представила рядом Наташу и этого доктора - два смущающихся, застенчивых идиота. Нет, вряд ли они подойдут друг другу, слишком уж одинаковые. В следующую минуту она уже все решила за подругу.
– Наташа уехала к себе в Баку, - в этом Юля не соврала, каникулы закончились, и Наташе нужно было возвращаться домой.
– А телефон? Вы мне дадите? - все также смущенно попросил Юра. Его лицо опять осветилось лучезарной улыбкой, и сердце Юльки забилось часто-часто.
– К сожалению, у нее нет телефона. - Павел удивленно посмотрел на жену.
– Нет телефона? - в свою очередь удивился доктор.
– Да, - Юля оглянулась на мужа, - представьте себе, нет телефона. В наше время такое еще встречается. - Доктор задумчиво пошел к выходу.
- Как же мне ее найти? - на пороге он растерянно оглянулся. Юрий Петрович выглядел совершенно подавленным. Юлька пожала плечами.
- У меня и адреса- то ее нет. У нас односторонняя связь. - Она избегала встретиться глазами с Павлом. - И, если честно, не такие уж мы с нею подруги. Москва, знаете ли, едут со всех сторон…
– Понятно. - Юра выглядел просто несчастным. - Извините. - Он тихо закрыл за собой дверь.
– Юль, а в чем дело? - наконец подал голос Павел. - Почему ты не дала ему Наташкин телефон? По-моему, этот доктор Айболит как раз в ее вкусе, - ревнивый, но добродушный и быстро отходчивый Павел почти забыл о недавнем инциденте. Все еще находясь под впечатлением, Юля не сразу ответила мужу.
– Много ты знаешь о ее вкусах. - Она подошла к зеркалу и внимательно оглядела себя в отражении. "А что, очень даже ничего", - с удовлетворением отметила про себя. - И потом, как я могу дать телефон подруги без ее на то разрешения? - Она с искренним удивлением взглянула на мужа. Павел почесал затылок.
- А все-таки зря не дала. Мужик, видно, неплохой. Во-первых, интеллигент, во-вторых - романтик, - вон какой букет притащил. И, в-третьих... нет, лично мне он очень даже симпатичен. - Павел потер руку повыше локтя. - И не хиляк какой-то.
"Не одному тебе симпатичен", - подумала коварная Юлька, а вслух недовольно сказала:
– Вот-вот, не многовато ли для одной Натальи?
– Не понял. - Тупо уставился на нее муж. Юльку почему-то разозлило это его "не понял". Импульсивная и вспыльчивая, она, даже не додумав до конца, что именно хотела сказать, с ходу выпалила:
– Чего ты не понял? Значит ей - цветы, интеллигент, голубые глазки и все такое, а мне? - Она развела руками и посмотрела на Павла так, словно перед нею стоял не любимый муж, из-за разлуки с которым она чуть не лишила себя жизни и здоровья, а старый сломанный ненужный чемодан. Ее жест был непроизвольным, и в следующую минуту она уже пожалела о сказанном, но было поздно.
– Ну и задрыга же ты, Юлька, - обиженно буркнул Павел. На этот раз его любимое "задрыга" было лишено игривой интонации. Он снял с вешалки куртку.
– Павлик, я пошутила! - попыталась остановить его Юля. Она тут же позабыла о молодом докторе. Неужели Павлик опять оставит ее одну? - Ну что ты как красная девица - чуть что, сразу обижаешься?! Мы же взрослые люди, мы только помирились. – Павлик! - Павел громко хлопнул дверью. Юля медленно пошла в комнату, где опять стало пусто и неуютно. Обхватив голову руками, Юлька сползла по стене на ковер.
– Ну, Наташенька, ну подружка, спасибо тебе, - причитала она сквозь слезы.
Выйдя из подъезда, Павел поднял глаза вверх. Голубое безоблачное небо было не по-зимнему ясным, даже каким-то прозрачным. Вороны на радостях раскаркались так громко, что их смог заглушить лишь шум прогрохотавшего мимо трамвая. Павел перепрыгнул через лужу и перешел улицу. "Ну, Юлька, ты у меня попляшешь!» - все не мог он успокоиться. Бросив на прощание взгляд на окна их квартиры, заметил там промелькнувший силуэт жены. У него защемило сердце. "Ах ты, зараза!" - уже более миролюбиво сказал он вслух и прибавил шагу. - А с другой стороны, - на ходу обдумывал он сегодняшнее происшествие, - в чем-то она, конечно, права. Хорош муженек, столько времени пропадал, нет, чтобы с букетом явиться... Конечно, у любой женщины глаза загорятся при виде такого мужика: в галстуке, с цветами. Интеллигент, врач! Ну, ничего, - решил Павел, - пойду, пройдусь, а вечером вернусь в новом облике: тоже в галстуке, с цветами. И вообще, возьму, да поступлю в институт, - развивал дальше он свою мысль, - буду ходить в библиотеку... Стоп! - Он резко остановился и мотнул головой, словно прогоняя страшное наваждение. - Что это со мной? Господи, что с нами женщины делают? В библиотеку, это, конечно хорошо, но не мешало бы для начала пивка попить, - он оглянулся по сторонам, решая в какую сторону лучше пойти. Не успел свернуть за угол, как нос к носу столкнулся с доктором. У того был совершенно несчастный вид.
– Опять встретились! - на этот раз как старому знакомому обрадовался Павел. - Ты что, заблудился?
– Нет, вернулся с остановки. Хочу цветы твоей жене отдать. Сразу не догадался. Не выбрасывать же.
– Расстроился... - понимающе покачал головой Павел.
– Да, не ожидал, что так получится. - Павел по его виду и голосу понял, что человек и правда очень страдает.
– Слышь, мужик, - по-простому обратился он к доктору. - Наташка хорошая девчонка, я ее давно знаю. Запал на нее?
– Запал, - вздохнул Юрий. - Можно сказать, впервые так, чтобы… неделю в себя придти не мог… - Павел опять с интересом оглядел Юрия.
– Слышь, как тебя?..
– Юрий.
– А я Павел... а чего мы стоим?
– А что?
Есть предложение: мы идем с тобой в "Ракушку" пить пиво с воблой, а букет... - он посмотрел на цветы, - хочешь, я сам потом передам? Согласен?
Юра нерешительно потоптался на месте. По его реакции Павел не понял: то ли тот был не любитель пива, то ли и впрямь расстроился до такой степени, что и думать ни о чем другом, кроме своего несчастья, не мог.
– Слушай, да не переживай ты так, - решил подбодрить он доктора, - найдем мы твою Наталью.
– Ты серьезно? - недоверчиво переспросил доктор.
– Гарантия 100%. Телефон за мной! - Юра еще секунду раздумывал, затем сам предложил:
– Тогда пошли. Пиво с меня.
Нет, все-таки бесконечно мудр был наш Создатель, когда ко всем разнообразным человеческим отношениям приплюсовал еще и такой железный фактор, как мужская солидарность. Иначе разрушительная сила "преданной" женской дружбы, наверняка, привела бы просто к вырождению рода человеческого.
МАГСАД НУР
ПЛОД ДОЖДЯ (рассказ из цикла «Ветреный город»)
К.М. и К.М.
...Ко мне сватаются; это родственники из Эрдебиля. Папа расчувствовался, бабушка тоже: все, кроме матери, плачут, до сих пор переписывались, теперь приехали, у меня сердце заходится, плачу, сказала, чтобы сватов проводили, может, они ничего не знают, как пришли, так и уйдут...
***
...Когда идёт дождь, я чувствую себя сродни деревьям, травам, даже тротуарам. Если бы окружающие не смеялись, я бы вместо них подпрыгивала: травам, улицам и листьям отряхнуться от пыли и копоти очень к лицу. Во время дождя звук шагов по дороге, ведущей в наш университет, становится совсем другим. Недавно эту дорогу вымостили красным кирпичом; это сделали владельцы магазинов. Ходят слухи, что этот кирпич недолго продержится, обработка не та. Но с одной стороны дороги он становится гладким, а с другой есть такие, что обсыпаются. Отец говорит, что на Парапете тоже так было, дожди всё расставят по своим местам...
В дождливые дни стук шагов становится очень липким. Кажется, нынешняя мода началась в семидесятых, и мне она нравится. Не всякая мода подходит к моим любимым дождям! Сама я в последнее время — на очень толстом высоком каблуке, грудь раскрыла, насколько хочу. Чёрная юбка так идет моим бёдрам! Мать дуется из-за мини-юбки, злится из-за неё. Еле сдерживается, - немного боится отца, и поэтому чуток утихомирилась. А то бы шкуру с меня спустила, не охнула.
Я коротко постриглась; кончики волос лезут между губ, причесалась, как надо. Красота современной моды в серьёзности: принята чёрная расцветка, и ещё коричневая. Белого, красного и зелёного мало. Вспоминается цвет кожаных курток наших мужчин, которые они носят весной и осенью - и мой мозг пульсирует. Кажется, они не могут преодолеть этот горестный цвет; с кислыми лицами идут по своим делам.
Когда по весне идёт дождь, дома не сидится, прислушиваешься к звуку шагов: если подольше прислушаться, становится весело – ноги сами несут прочь, куда хотят. Кажется, что не голова ногам хозяин, а ноги голове голова. Недостатки фигурок идущих на лекции девушек становятся более явными; у толстушки или кривоногой заплетаются ноги: каждая из них спешит укрыться.
Я раньше всех чувствую дождь: ещё не дождавшись его, собираюсь на прогулку. Домашние злятся на меня: чуть не лопаются от возмущения, хотя и молчат. Будто бы это я приношу дождь... Редко выдается день, когда сердцу раздолье: ведь никуда не деться от ветра, он ко всему присоседится - к воздуху, воде, дождю и снегу... никак не обойтись без него, проклятого!
Как только погода именно та, что мне по душе, несусь к бульвару – вместе с отцом. Он всегда меня слушается... Дойдя до моря, как будто чуешь запах нефти вперемешку с рыбьей икрой. Я чувствую себя в самой толще моря. Я вижу, ей-богу вижу, как дождь умывает море: как купает закопчённый асфальт и траву, так и заставляет мокнуть рыбу в бухте; вода медленно, неторопливо впитывается в море. Мне кажется, что в дождливые дни рыбы отряхиваются от нефтяного налета, который впитался в их тела, и играются, любятся. Может, как раз в такое время они ненароком откладывают икру в бухте: когда грязные воды, сливаемые туда, смешиваются с потоками дождя, течение усиливается, и несчастные рыбы, кучкующиеся на краю течения, бросаются отложить икру или найти какое-то пропитание. Что же они, не могут уплыть далеко-далеко и оставить будущее потомство в синих-синих чистых водах? Почему остаются в этих нечистотах?! Отец говорит, что дело в пище, в теплом течении и спокойствии, в конце концов. Да и слишком мелка и слаба здешняя рыба по морским масштабам, и даже бухта для них — огромный мир, в уголке которого они спрятались...
Иногда мысленно представляю голоса рыб и радость их глаз... Потом льются слёзы. Плачу...
Если бы могла, затерялась бы среди рыб и ушла бы жить в морскую глубину. А отец каждый день приходил бы на берег, усмехался в поседевшую бороду так, чтобы никто не заметил, да знал бы, что я где-то здесь, иду к нему на встречу вместе с водой, лижущей его ноги. Однажды я внутренне прожила это, когда омывала папины ноги, когда руками лила воду на его худые, сухощавые пальцы... Но я бы не взяла отца с собой, должен же мой человек остаться на этом свете...
Я вижу сон о рыбьем плоде. Этот сон я никому, кроме отца, не доверила бы, даже матери бы не рассказала... Зачем?
***
...Нас было двое. Обе в коротеньких юбчонках. Стоя на бульваре, на полуразрушенном деревянном остове, мы обе знали, что чего-то ждём от бесконечности моря, но чего?! Обе были похожие штучки; цвет глаз, запах причёсанных волос был одинаковым, я это понимала. Я всегда хотела ходить именно так, носить эти коротенькие юбчонки, и вот теперь от мысли, что мать увидит нас в таком виде и затаскает за волосы, мы внутри холодели от страха. Мы печально смотрели вдаль, и в то же время поглядывали друг на дружку, на наши мини, и пока не сталкивались наши взгляды, внутри каждой из нас трепетала одинаковая зависть, а потом снова мы были вместе, в ожидании будущего пути. Мы ждали Кита, да, Кита... или какого-то большого дельфина, или, может, акулу... помню, ждала огромного, чёрного, ласкового рыбоподобного, благовоспитанного, с пятнистой шеей и пастью, с чёрной-чёрной спиной, здоровенную блестящую рыбину. Она должна была появиться чуть вдали, на поверхности воды и, увидев нас, поплыть к берегу...
Получилось не так: здоровенный, в пятнах, он появился чуть ли не из-под наших ног. До сих пор чувствую его запах; запах пота, рыбьего пота, смешанного с нефтью. Как только пришла в себя, поняла, что вряд ли почую когда еще такой запах, но этот запах остался в памяти, подобный неведомому цвету, не давал покоя. Кажется, он выпустил струю воды из-под жабр на ступни той девушки, что стояла впереди (скорее всего, это как раз я и была), потом чуть приподнялся, коснулся её ног и девушка с воплем оцарапала свои колени. Сжала ладони, провела маленькими ручками от коленей вверх. Раскрыла ладонь, в правой руке трепетал малюсенький Китёныш. Красного-красного цвета... Я почуяла, что малыш-Китёныш в ладони – мальчик, непременно мальчик! Тихонечко сказала: «Мальчики бывают ранимыми», прижала малыша к груди, посмотрела на море (фразу эту слышала днём от дядиной невестки), да ещё по-бабьи отчитала Китёныша. Он улыбался, был счастлив. Вот она какая, рыбья улыбка, я не смогу сравнить её ни с какой человечьей...
На крик подоспела мать, посреди ночи я вся была в крови, сжав меня в объятиях, она смеялась. Глаза увлажнились, я думала, сейчас захохочет. Прижала мою голову к груди, заплакала. А я прикидывалась; ноги и вправду болели, но дядина невестка говорила, что будет именно так...
***
...Бедная мама, всю свою жизнь посвятила нам - и вот итог. Она женщина беззлобная, страдает из-за меня. Отец, случается, дубасит её, с него станется. Мать раньше молчала, теперь иногда вставит свое слово, а то и проклянет. Лукавит, конечно, на самом деле сохнет по отцу, весь даглинский район говорит об этом; в свое время украл её после индийского фильма, увез на «Победе»... Временами отец злость на свою мать на моей вымещает, а, бывало, ягнёнком становился, руки опускал, как только свою мать видел. В последнее время, если обидит меня, он что-то бурчит из-под усов своей матери, хлопает дверью и уходит. Я и не думала, что он такой: да и старуха тоже не подарок... Я в обиде на неё, теперь она ворчит мне вслед, мол, листья эти для меня дороже золота. Когда пошли разговоры о моём замужестве, бабушка раскудахталась: «Куда уж ей, дурёхе? В обнимку с мужем она будет спать или с этими гнилыми листьями?».
В лунные осенние ночи я выходила, игралась с листьями, тихо напевала... Поутру бабушка поднимала такой крик, что заговори со мной в это время, у меня сердце бы разорвалось. Отец подходил, гладил по волосам, ласково брал мою руку в свою ладонь, сжимал меня в объятиях и уносил домой.
***
...Место под бабушкиным навесом было моим амбаром, местом встречи с листьями. С приходом осени у меня становилось меньше времени, больше работы; невестки то ли из-за того, что я избавляла их от нужды подметать листья, то ли по другой причине, ценили мой труд; на мои странности глаза не закрывали, но порой своей любви ко мне тоже не скрывали – как бы это ни было, правда или нет. Как-то старшая невестка, посмотрев на мои движения, даже расплакалась, беременная была... Я долгие годы продолжала это делать: собирала осенние листья, сушила, гноила...
Как-то стащила бабушкину клеёнку из-под шерсти и спрятала, потом пришлось вытащить её на свет божий; чтобы уберечь листья от холода, заворачивала их в тряпки, клеёнку, в подол маленькой юбки, пока хватало сил, набивала их под бабушкин навес и крепко-накрепко укрывала. Каждый год из-за этих моих выходок во дворе были неприятности - таскали за волосы, устраивали скандал. Когда листья гнили, их запах наполнял и без того задыхающийся от влажности двор: бабушка ругала мою мать и всех невесток разными непотребными словами, самое невинное выражение адресовалось мне: «сучка»...
Но если уж и мать начинала, та не могла за ней поспеть. Под конец старуха сама пугалась и еле вырывала мать из отцовских рук...
...Я занималась своим делом, защищала свои листья от осенних вихрей, беспощадных ветров: листья были столь живыми, насколько казались мёртвыми. Я думала так: листья – это старые духи, которые снова рождаются весной. Я начинала верить в духов: подумывала, не перестать ли сегодня-завтра собирать листья... пусть их заменят духи, гуляющие везде, везде...
Оказалось, не могу быть хозяйкой своего слова: в ту осень опять набила подол листьями и побежала к бабушкиному навесу, - по моим расчётам, никто меня не выслеживал. Но вот мать появилась во дворе, била себя по коленям и голове, я замерла, она тотчас обратно - заскочила внутрь, опять вернулась, схватила меня за волосы, намотала их на руку, потащила домой – к газовой печке — и на моей правой руке появился ожог... Когда она отняла нож от моей ладони, я увидела ожог и потеряла сознание...
***
Не люблю ветер, он беспощадный и безумный! Тот ветер, что живет в этом дворе вместе с нами, я называю вихрем, чёрным вихрем...
Деревянная калитка, подобно кривым-косым, неуклюжим домам даглинского района, не на своем месте. Она выскочила из косяка. Входя во двор, нужно толкнуть её; это вошло в привычку, никто не брал на себя труд притворить за собой калитку. Тяжёлая, расшатанная, выскакивающая из петель, отсыревшая створчатая калитка со стуком возвращалась на своё место, и этот звук всем, кто жил во дворе, даже если они сидели у себя дома, давал знать: кто-то пришёл... У самого входа, справа от калитки был бабушкин дом, потом дядин, за ним жили мы. Между бабушкиными и нашими окнами на насыпи росли деревья. Звук калитки был средним между скрипом и стуком; если не приходили люди, так заглядывал ветер, раскачивал такую же ветреную, как и сам, калитку, игрался с ней...
Когда деревья обнажались, то поднимался ветер. Иногда я забиралась на ветку тутовника и устраивалась там, чтобы посмотреть на поднимающиеся вдалеке от ветра морские волны. Старалась, чтобы меня поменьше видели...
Калитка открылась:
- Тррр, тукк!
Открыла глаза и увидела кромешную тьму, но ведь в это время не должно было быть темноты, и я прислушалась к звукам. Звуки вокруг не были ночными. Мать била себя, бабушка опять ворчала. Захотелось увидеть отцовское лицо, почувствовала его табачное дыхание около уха, расчувствовалась, заплакала, зарыдала. Потом замолчала навсегда: радовалась, теперь меня не будут трогать! Внутри меня жили цвета, листья, море и горестное лицо отца...
***
Я многое могу видеть руками, нос и уши здорово служат мне. Суровое молчание матери тоже будто бы вижу, она проклинает себя, чувствую по её настрою: хочет выкинуть что-то. Я слышу запах моря, во сне говорю с рыбами...
У дождей есть голоса, они переговариваются, голос откликается на голос, от этой музыки всё оживает, отряхивается, запахи всего, что загрязнено, очищаются, вот тогда-то я и слышу запах листьев, деревьев, стволов...
***
...Кажется, сваты, увидев мою юбчонку, передумали; но сестра говорит, что у эрдебильских прикид получше нашего, у них всё есть. Пусть сестра будет счастлива... Когда идёт дождь, сестра, взявшись за мою коляску, пытается отвезти меня на берег; отец не отпускает, в прошлый раз отчитал её, ему хотелось, чтобы эрдебильские родственники тоже поняли, что к чему. Причём тут они, папочка...
Перевод с азербайджанского Романа Агаева
МИНИАТЮРЫ
В воздухе кружились бумажные пакеты. Шелестели, залезали под мышки, льнули к груди, надувались и сдувались, гордо замирали, сжимались, мялись…
Унеслись. Прилетели целлофановые, подобные неведомо чему, изукрашенные броской рекламой. С другой стороны то виднелись, то пропадали из виду смачные ляжки. Это были прятки: показывались-исчезали, показывались, исчезали…
Целлофановые пакеты тоже попали на свалку: втянулись в пасть ветра и смешались с грязью. Потом высунулись из мусора, из-под автомобильных колёс и людских ног, снова выглядывали…
Пыльный водоворот возник передо мной в ночной тьме, подобно посланцу с недоброй вестью. Вился перед стеклом машины — на дороге, продуваемой ветрами, ожидавшей ливня, — и исчез. Завертелся, устремился от земли к небу, не успел спрятаться от света фар…
Это было не бегство, это было творение ночи: тело женщины, в страхе бьющейся о переднее стекло, оно возникло в образе пыльного водоворота — и исчезло. Это был дух женщины, бегущей к кому-то втайне, никого не известив. Не пыль и не рой комаров. Я видел её на улице, она бежала в свете ночи. Даже бег её был прекрасен.
Бежала от света. Торопилась не от меня, спешила к своей цели. Её смущение растаяло в свете фар. А я, к кому я шёл, откуда? Ведь я возвращался от какой-то женщины, или же мчался к какой-то женщине…
Дело прошлое, цвет этого пыльного кома казался мне красивым, как никогда. Если этот водоворот духа снова повстречается на моём пути, он уже не будет таким же восхитительным, как в ту ночь…
1.
Нашли место! В ночь на последний чершембе пиротехника, от грохота которой волосы вставали дыбом, была спрятана около свалки; настало время заставить эти взрывоопасные штучки задрожать. Завтра ночью будет свистопляска.
Настало утро! Когда над свалкой повисла радуга, растормошили друг друга, приступили к приготовлениям: если пиротехника отсыреет – всё насмарку! Порадовались — и хватит!
Позвали на выставку! Какая-то богачка отстегнула деньги на выставку детских рисунков в лагере беженцев. Приехала на красной иномарке, классная тёлка! При ходьбе колготки телесного цвета отражали солнечный свет, длинные ноги, ультракороткая юбка, не прикрывающая почти ничего…
Понеслись, присоединились к хлопающей публике; на стенах вывесили рисунки: танки, автоматы, ракеты…
Всем, кто хотел, дали белую бумагу, краски – рисуй! Один нарисовал вроде как войну: шакербура , рядом свеча и гриб. Его высмеяли…
Хватит. Наступает вечер!
2.
В последний чершембе горела покрышка, облитая нефтью; из старших никто не прыгал и никто не радовался. Лица были рассеяны, задумчивы и полны растерянности. Будто греться собрались, да стояли немного в стороне.
Интересно, куда дотянутся язычки пламени. Только сами и подпрыгивали от радости, — а рассеянные отцы, стоящие в стороне, устремились взглядами огненному корню – если и переговаривались, все равно, мысли были об огненном корне. Затухать начало, — стали расходиться, да и ну их, пусть убираются к чёрту!
Углей не останется, вот-вот из-под пепла покажется тонкая чёрная проволока покрышки!
3.
Здоровенные мужики тенями исчезали за углами зданий, в темноте подъездов! Уползали, как муравьи. Ну, уйдут они, и что дальше, пойдут спать со своими жёнами, мять их округлости? Сколько можно мять округлые телеса жен? Как будто спешили не округлое мять, а закутаться в чёрные пиджаки и куртки, спрятаться. Накрыться с головой одеялом и окунуться во мрак. Будто, прямо с одеялами на головах, завернутые в одеяла, возвращались в тёплые постели. Вот будет здорово, когда громыхнёт, будет полный кайф!
1.
И вот это утро начало свою работу. Солнце – существо, работающее не покладая рук. Не устаёт от работы: освещает конфетные обёртки цвета последнего вздоха, грязные машинные диски, которые катятся будто бы не от внешнего толчка, а просто для собственного удовольствия, подобно мухам, пролетающим с жужжанием, игрушки, задыхающиеся на асфальте, целлофановые пакеты…
Это ведь его работа, оно тоже пришло на работу, медленно сходит со своей повозки, длинные ноги, длинные руки, короткие штаны, эта работа - его страсть. Оно не нуждается в деньгах, приходит и уходит, а иногда, чтобы отработать те дни, когда лениво дремало, оно работает ещё больше, желая достичь всякий уголок. Солнце – чувствительное дитя миллионера…
2.
На работу, по коридору, и по нему долго бежать до конца, а когда начнешь задыхаться - направо, оттуда в подобную опять-таки коридору тесную комнату, опять направо. Там шелест компьютеров, подобный движению муравьев, неспособный преодолеть глухоту уха. Когда-нибудь компьютеры расползутся по телу!
Нет, не заходи сюда, здесь подняли головы, посмотрели, поприветствовали — и все дела. Будь он на их месте, не приветствовал бы, приветствие отдаёт пеплом древности.
Проходит налево, там стоят медные подносы, на них — пепел. Позади каждого подноса от стены отражается просочившийся ультрафиолет Весеннего Солнца. Глаза защищены очками.
- Ну, дуйте, и ты тоже, ну, чё стоишь, прямо как не компьютерщик, дуй, раздувай пепел, пока на той стене не откроется дверь наружу…
НАТИГ РАСУЛЗАДЕ
ТРАМВАЙ (рассказ)
Засиделись за картами далеко за полночь, игра шла интересная, и я забыл о времени, впрочем, как и всегда забываю о нем, когда в компании приятелей играю в преферанс. Плечи и шея затекли, я откинул голову назад, чтобы немного размять затекшую шею, и тут очередной бой часов заставил меня обратить внимание на большие старинные часы моих друзей - стрелки показывали без пятнадцати час.
Я опешил: неужели мы столько сидим за игрой, ведь я пришёл к ним в шесть, сразу после работы. Друзья мои - милая семейная пара, знакомая мне уже больше десяти лет - решительно воспротивились моему желанию покинуть их; хозяйка дома тоном, не терпящим возражений, объявила, что она постелет для меня на диване в гостиной; я прекрасно высплюсь, пообещала она, чуть смягчив тон и открыто, доброжелательно улыбаясь мне. Я поблагодарил, и сославшись на то, что рано утром ко мне должны зайти по неотложному делу и отменять этот визит теперь уже поздно, засобирался домой. Попрощавшись с друзьями и их соседом по лестничной площадке, нашим постоянным партнёром в карточной игре, я вышел из гостеприимной квартиры. На улице меня обдало холодом, шёл снег, и вскоре я почувствовал, что ночной мороз довольно крепок. Я вжал голову в плечи, поднял воротник пальто и торопливо зашагал по хрустящему под ногами снегу, в душе вовсе не надеясь встретить хоть какой-нибудь городской транспорт, который мог бы меня подвезти к дому. Но вопреки моим пессимистическим ожиданиям, не успел я прошагать и ста метров от дома своих приятелей, идя вдоль трамвайных рельсов по середине мостовой, как неожиданно тихо нагнал меня трамвай и гостеприимно, с лёгким шипением распахнул свои двери почти передо мной. Оказывается, тут была остановка, на которую я никогда до сего момента не обращал внимания. Светящийся вагон трамвая весьма соблазнительно и уютно выглядел в холодной тёмной ночи, и я не стал долго раздумывать над тем, что останавливается этот трамвай не так уж близко от моего дома и немалый путь после поездки придётся мне пройти пешком. Выбирать, однако, не приходилось: такси на улицах не было ни одного, да и в такой снегопад вряд ли какой таксист согласился бы подвезти меня в нагорную часть города. Я вошёл в вагон трамвая и мельком осмотрелся. В вагоне там и тут сидели всего четыре пассажира, но и их было много для такого времени ночи; трамвай был последний, очевидно, разбросав нас, поедет в парк, а в последних трамваях в нашем городе редко когда увидишь пассажиров, особенно в зимнее время; в последние несколько лет город уже к десяти вечера словно вымирает, почти ни души на улицах.
Я сел и некоторое время бездумно глядел в окно на усиливавшуюся метель на улице. Было хорошо и уютно сидеть так у окна в светлом вагоне трамвая, зная, что скоро приедешь домой, отдохнёшь, ляжешь в чистую, тёплую постель... хотелось спать, стук трамвайных колёс, несколько смягчённый слоем снега на рельсах, убаюкивал, приятно расслаблял, и я даже не заметил, как задремал, а вслед за тем впал в глубокий настоящий сон...
Проснулся я оттого, что вдруг сквозь сон почувствовал неладное, тревога пронзила меня, я раскрыл глаза, встряхнулся, огляделся вокруг, даже приблизительно не зная, долго ли спал. В вагоне по-прежнему сидели те же четверо пассажиров, за задёрнутой грязной занавеской кабинки чувствовалось присутствие вагоновожатого. Трамвай стоял, и мне почему-то показалось, что стоит он уже довольно долго. Я подождал с минуту - не поедет ли? - и громко спросил:
- В чём дело? Почему стоим?
Четверо мужчин, к которым я не очень конкретно обратился, только глянули на меня, один неопределённо вяло махнул рукой, ясное дело, никому не хочется разговаривать, время позднее, все спать хотят. Из-за занавески из кабины высунулась взлохмаченная голова вагоновожатого. Он сразу нашёл глазами меня, задавшего вопрос, и сообщил бесцветным голосом:
- Рельсы занесло, проехать нельзя.
- Как, то есть?..- заволновался я. - Что вы такое говорите? Как, то есть, нельзя проехать? Что же нам делать? Не можем же мы до утра сидеть тут... - говоря всё это, я растерянно полуоглядывался на других пассажиров, словно ища в них сочувствия и поддержки; те, однако, хранили каменное молчание.
- Ну, почему до утра... - лениво отозвался вагоновожатый, снова спрятавшись за занавеску и, судя по ставшей вдруг невнятной дикции его, что-то активно жевал. После паузы, верно, прожевав кусок, он более внятно, но по-прежнему не очень убедительно прибавил:
- А если хотите, тут у меня есть лопата, - он ненадолго затих, закопошился, звякнул чем-то и продолжил:
- Даже две есть. Если хотите, можете расчищать путь. Я понемногу поеду...
- Расчищать путь?.. - мне показалось, что я ослышался. -Как это - расчищать путь?
- А что в этом особенного? - уловив в моем голосе оскорбленные нотки, обиженно отозвался он. Помолчал и после продолжительной паузы спросил:
- А вы что предлагаете? За вас никто это не сделает... Или топайте пешком.
- И в самом деле, - решил я. - Я лучше пешком пойду.
Я поднялся и, бросив взгляд на неподвижные фигуры четырех мужчин в вагоне, пошел к передней двери. Вагоновожатый услужливо дернул рычаг и дверь, пыхнув, открылась. Холод рванулся мне навстречу, обдал лицо, развеял окончательно остатки сна, и я вышел в ночь. Двери за мной тут же закрылись. Но... Боже, что это? Я в ужасе огляделся кругом. Везде, насколько глаз хватало, простиралась заснеженная темная степь, чуть поодаль неясно проступало пятно то ли рощи, то ли небольшого леса - разглядеть подробно невозможно. Я стал как вкопанный, ухватившись рукой за наружные дверные поручни трамвая, будто боясь, что стоит только выпустить их из рук и трамвай может исчезнуть, а я останусь среди этой огромной ночной степи. Нелепость мысли, подобно сонным видениям, заползшей мне в голову, - отрезвила меня немного, заставила отцепиться от поручней, чтобы не показаться смешным (хотя бы самому себе), и я пошел по глубокому снегу вперед, к носу трамвая, всмотрелся: рельсы, и на самом деле, были покрыты толстым слоем снега. Кажетдя, - метель усиливалась, во всяком случае, тут, на открытой местности, холод был гораздо сильнее, чем в городе. Снегопад делал слой снега, покрывавший рельсы, еще толще. Потолкавшись таким образом на морозе, я подошёл к двери трамвая и постучал, поздно поняв всю нелепость своего жеста - человек стучится в дверь трамвая, как в квартиру - в нормальных условиях подобный жест вызвал бы, по крайней мере, улыбку, но в том-то и дело, что находился я далеко не... Я застучал еще сильнее, кулаками. Тут дверь распахнулась, громко зашипев, и среди глубочайшей тишины в степи этот звук, столь обычный в городских условиях, показался мне нереальным, до того он плохо вписывался в место и время, в которых я очутился. Однако, оказалось, что дверь открылась не для того, чтобы впустить меня, а для того, чтобы выпустить одного из четырех пассажиров, оказавшегося впоследствии очень суетливым и нервным субъектом, несмотря на то, что в трамвае ему легко удавалось поддерживать настроение всеобщей вялости и безразличия. Субъект, спускаясь по ступеням, сунул мне в руки одну из двух лопат, что держал под мышкой, и сердито, торопливо заговорил:
- Да, ничего другого не остается... Да, да, если не мы, то кто? Теперь наша судьба в наших руках... Когда мы устанем, нас сменят те трое пассажиров... Берите, берите, не время бездельничать, не то всю ночь просидим в трамвае, а мне завтра с утра на лекцию... Ну...
Тут и я вспомнил об утренней очень важной деловой встрече и в душе подосадовал на себя за то, что не остался у приятелей на ночь, глядишь, к утру бы и распогодилось, я бы приехал на такси домой... но, что сделано - сделано... Я взял лопату и поплелся за мужчиной, мало что понимая во всей этой ситуации. Остальные трое и жующий вагоновожатый сидели молча и были хорошо видны мне в освещенном трамвае, казавшимся уютным островком посреди бесприютной степи. Мы стали убирать снег, постепенно обнажая рельсы, холодно блестевшие под светом включенных фар трамвая. Нервный мужчина работал примерно так же, как и говорил - торопливо и бестолково, больше рассыпая снег себе на ноги; я тоже немного имел навыка в работе с лопатой, но был все же не так беспомощен с этим инструментом, как мой напарник.
- Вы так скоро устанете, - решил я дать ему совет, - не торопитесь. Берите полную лопату и кидайте подальше.
- Хорошо, - только и сказал он, сильно запыхавшись.
- Скажите, откуда, черт побери, появилась среди города эта степь? - задал я ему вопрос, уже некоторое время мучавший меня.
- Степь? - он тускло посмотрел на меня.
- Ну да, - сказал я. - А что, по-вашему, это такое? Ведь мы ехали по городу, шел снег, я задремал, и вдруг - вот это огромное пространство...
- По городу? - удивленно спросил он. - О каком городе вы говорите?
Он от удивления даже работать перестал.
- Не стройте из себя придурка! - рассердился я, хоть и не в моих правилах было допускать грубость по отношению к незнакомым людям. - Это трамвай, а трамваи ездят по городу.
Как будто услышав меня и решив, что я его зову, трамвай медленно приблизился к нам по расчищенным на несколько метров рельсам. Из дверей вышли двое пассажиров, подошли к нам и, не говоря ни слова, забрали у нас лопаты. Сноровки у них было больше, чем у нас, и теперь работа пошла гораздо быстрее. Мы с нервным субъектом поспешили в вагон, в котором можно было укрыться от метели, но никак спастись от холода, хотя иллюзию уюта освещенный в ночной снежной степи трамвай все же создавал. Вагоновожатый в своей крохотной кабинке, кончив есть, теперь пил чай из термоса.
- Послушайте, - обратился я к нему, сев на свое место, -где мы находимся?
Его косматая морда вновь показалась из-за занавески. Он уставился на меня мутным взглядом человека, только начавшего переваривать пищу, некоторое время молча разглядывал меня, как подчиненного, посмевшего задать глупый, никчемный вопрос, и лишь затем ответил вопросом на вопрос:
- В каком смысле?
- В самом прямом, - сказал я. - Что это за местность, вот эта степь?.. - я показал ему рукой за окно, стараясь сделать этот простой жест как можно более выразительным, чтобы до его тупой башки дошло, что с ним говорят как со слабоумным, и нельзя отвечать вопросом на вопрос.
Странные пассажиры, - неожиданно проворчал оставшийся в вагоне мужчина. - Сами едут, а сами даже не знают куда...
- Но ведь здесь... - начал я, теряясь и выходя из терпения, - Но мы же по городу ехали...
- По городу? - спросил вагоновожатый точно так же, как и нервный пассажир, и только собирался что-то ответить, как отключился свет в вагоне.
- Ну все, - сокрушенно, горько вздохнул он. - Теперь проторчим.
- Как это проторчим? - спросил нервный пассажир. - Вы что хотите этим сказать? Значит, вообще не поедем?
- Тока нет, - не очень охотно пояснил вагоновожатый, поглядел на мужчин с лопатами под метелью и прибавил: - Надо бы их позвать... Теперь ни к чему расчищать дорогу, все равно застряли, - и тут же сам, высунувшись в окно, крикнул, зовя пассажиров, орудовавших лопатами. Третий пассажир в вагоне, укорявший меня непонятно за что, вдруг издал какой-то неясный громкий звук - я оглянулся на него и увидел, что он спит, оказывается, он так храпел, бедная его жена. Двое с лопатами вошли в зашипевшую дверь, в темный уже вагон трамвая, и уселись порознь на свои старые места. Все молчали и. тишину прерывал только мерный и довольно странный храп невозмутимо спавшего пассажира, который, видимо, на жестком холодном сиденье трамвая чувствовал себя не хуже, чем в собственной постели. Вдруг послышался жуткий вой в ночи, к нему тут же присоединились еще несколько в разных тональностях.
- Что это? - в замешательстве спросил нервный пассажир. Волки, что же еще... - спокойно отозвался вагоновожатый; те, двое, что пришли с лопатами, солидно покивали и, чуть усмехнувшись, посмотрели на нервного пассажира. Разноголосый вой повторился, теперь уже более пронзительно и продолжительно, перейдя под конец чуть ли не в мяуканье.
- Волки?! - переспросил нервный пассажир и зябко передёрнул плечами. - В лесу, да?..
- Ага, - сказал вагоновожатый покровительственно и зевнул, отчего перекосило всю его небритую морду; помолчав немного, он сказал:
- Вот что, ребята, я в этом деле человек бывалый, и вы должны слушать меня.
Те двое снова закивали, как близнецы.
- Мы так можем замёрзнуть, - продолжал вагоновожатый, - надо нам возле трамвая костёр развести, не то всем нам хана будет. До утра окочуримся, ведь тут не теплее, чем снаружи. Огонь нужен. Поняли?
Те двое, снова дружно покивали, хотя сидели не вместе, и оттого эта синхронность была особенно удивительной. Я и нервный субъект промолчали, а пятый продолжал безмятежно спать.
- Тогда вот что, - сказал вагоновожатый, - вы, двое, идите в тот лесок за дровами, - он показал на тёмное, едва различимое пятно леса, расположенное примерно в километре от трамвая. Вагоновожатый покряхтел у себя за занавеской, нагибаясь и шаря под собой руками и с усилием проверещал снизу: - Тут у меня как раз два топора... вот... берите.
Двое взяли топоры и молча, как в бредовом сне, вышли из трамвая. Некоторое время слышался хруст снега под их ногами. Сидеть в трамвае становилось и в самом деле всё холоднее. Я сказал об этом, вагоновожатый снисходительно хмыкнул.
- А я вам что говорил? - напомнил он. - Я на этих делах собаку съел. Нет, что ни говорите, без костра нам никак нельзя...
Через некоторое время послышался отдалённый глухой стук.
- Рубят, - удовлетворённо проговорил вагоновожатый.
Несколько минут слышался частый стук топоров со стороны леса, потом внезапно он затих, донёсся какой-то неясный шум, крик, снова всё затихло ненадолго, но вскоре до того ясно до нас донёсся душераздирающий человеческий вопль, что все мы вздрогнули, кроме спящего каким-то фантастически-крепким сном, пассажира. Мне сделалось не по себе, и всё более становилось страшно, потому что вопль продолжался, казалось, невероятно долго.
- Чёрт, влопались всё-таки, - дождавшись окончания шума из лесу, не очень-то встревоженно, а таким тоном, как будто констатировал факт, произнёс вагоновожатый.
- Как?! Что значит влопались? Что там произошло? - суетливо посыпал вопросами нервный пассажир. - Что вы этим хотите сказать?
- На волков напоролись, - лениво пояснил вагоновожатый.
- Тут волков - тьма, и многие из них людоеды. Нападут стаей на человека - костей не соберёшь... - он помолчал, потом озадаченно и даже заметно огорчённо закончил: - Чёрт, топоры там остались, совсем новенькие... пропадут... Не казённые, - доверительно, обернувшись ко мне, сообщил он, - сам купил... Сколько твердил я начальству нашего парка - надо, надо, а им насрать и забыть, вот и пришлось на свои кровные копейки приобрести...
- Послушайте, - сказал я, уже почти обессиленный бредовостью происходящего вокруг меня, будто всё - дурной сон, и я нахожусь в этом дурном сне, не могу ему противиться, и вынужден играть, поступать по правилам, которые он диктует. - Послушайте, а как же те двое?..
- А что те двое, - безразличным голосом отозвался вагоновожатый. - Если не отобьются, загрызут их волки... Скорее всего, не отбились... Да-а... А костёр всё же надо...
- Какой костёр? Вы что, бредите?! Какой ещё костёр?! -перебил его нервный пассажир, вскочив со своего места и стараясь закурить, никак не попадая огоньком зажигалки в дрожащей руке в кончик сигареты, но тут же чуть не подпрыгнул от строгого окрика вагоновожатого:
- Курить в трамвае запрещено!
Нервный субъект загасил окурок, мельком оглянулся -куда бы его выкинуть; явно страшась очередного окрика, побоялся бросить окурок на пол трамвая, и смял его у себя в кармане пальто, отчего тоненькая струйка голубого дыма показалась из кармана его новенького пальто; эта картинка врезалась мне в память: кусок мрачной степи, засыпаемый снегом в окне трамвая, полусогнутая, дрожащая фигура нервного пассажира, яркая струйка дыма из его кармана; врезалась эта мгновенная картинка мне в память, делая и без того нереальную ситуацию еще более гротесковой. Но несмотря на свой страх, который явственно ощущался, нервный пассажир не переставал возражать.
- Вы что, спятили? - спрашивал он так, что вопрос терял свою риторичность, будто ему на самом деле было интересно, не утратил ли вагоновожатый остатки своего ума.
- Сами говорите, что волки... Зачем нам эти проклятые дрова, этот проклятый костер, если все так опасно оборачивается?!... Опасно для жизни... Да вы просто сумасшедший!...
- Прошу со мной не спорить! - неожиданно рявкнул вагоновожатый. - Я, может, уже двадцать лет езжу по этому маршруту и знаю побольше вас, что надо делать, а что нет! - Вслед за этим он перешел с крика на нормальный голос и сообщил:
- Три года назад, в такую же зимнюю ночь, в моем трамвае шестеро замерзли насмерть. - Он сделал небольшую паузу, поглядел на нас в упор, стараясь угадать, какое впечатление произвели его слова, потом продолжил: - Я сам чудом жив остался, ноги поморозил, провалялся в больнице два месяца... Да... И если я говорю, что нужны дрова, значит нужны, если я говорю, что без костра нам хана, значит так оно и есть на самом деле! - снова перешел он на крик.
- Да?! - криком на крик ответил ему нервный пассажир и запальчиво спросил: - И кто же, по-вашему, должен пойти на этот раз?
- Вы и пойдете, - моментально успокоившись, негромко ответил вагоновожатый.
- Я? - ужаснулся нервный пассажир. - Ни за что! Никогда! Вы с ума спятили! Вы просто сошли с ума! Ни за что! Ни за какие...
- А никаких вам никто и не предлагает, - потвердевшим голосом, в котором уже звучал металл приказа, произнес вагоновожатый. - Пойдете, я сказал - и точка.
В руках у него совершенно неожиданно появился маленький револьвер, утопавший в его огромной лапе; короткое дуло револьвера, убойная сила которого вряд ли, наверное, превысила бы двадцать шагов, было уставлено на нервного пассажира, стоявшего, однако, шагах в пяти от вагоновожатого.
- Но, но... - нерешительно пролепетал нервный пассажир, - как же так?.. - Он в страхе уставился на револьвер в руках стоявшего теперь уже в салоне трамвая, прямо напротив него огромного вагоновожатого. Я и не предполагал в нем такой рост, трудно было предположить это, глядя на него, сидящего в своей маленькой кабинке.
- Я же... - продолжал лепетать нервный субъект. - Вы же меня на смерть посылаете... Вы подумайте... Подумайте хорошенько, вас ведь будут судить. Вы меня на смерть посылаете, - лихорадочно и выразительно повторял пассажир, будто стараясь вбить эту несложную мысль в тупую башку вагоновожатого.
- Здесь вам грозит смерть не меньше, чем там, - сказал тот.
- Молчать! Исполнять приказания! Марш за дровами! И вы тоже! Марш! - дулом револьвера он показал на меня.
Я понимал, что любые отговорки будут пустыми в данный момент, хотя бы потому, что почти все их бестолково использовал нервный пассажир, но одну, как мне показалось, более или менее вескую, я отыскал, и как утопающий за соломинку, ухватился за нее, надеясь спастись.
- А почему не он? - я кивнул на спящего пассажира.
На миг вагоновожатый, казалось, несколько растерялся, было видно, что эта мысль просто не приходила ему в голову.
- Но он же спит, - нерешительно возразил вагоновожатый.
- Разбудите, - сказал я, - и пусть он пойдёт вместо меня.
- Ну уж нет, - сказал вагоновожатый. - Дудки! Он пойдёт вместо себя! А вы пойдёте вместо себя. Пойдёте все вместе, все трое.
- И вы тоже пойдёте, - сказал я, глядя на него в упор, как человек, которому уже нечего терять.
- Да, да, на самом деле, - вдруг влез в разговор нервный пассажир.
- Что это такое, если человек спит, значит на смерть нужно посылать другого, глупости какие, господи...
- Честно говоря, об этом я не подумал, - виновато произнёс вагоновожатый. - Что ж, разбудите его, - обратился он к нервному пассажиру. - Не подумал, - с досадой повторил он, покрутив головой и ухмыляясь. - Я и не замечал его попросту... Спит себе и спит... А я и не замечаю... Спящий -что мёртвый, толку мало... Потому, наверное, и не замечал... Мы растолкали спящего пассажира, в двух словах объяснили ему, в чём дело. Он похлопал глазами и, позёвывая, ничему не удивляясь поднялся, повертел затёкшей, громко хрустнувшей шеей, и пошёл с нами к выходу из трамвая.
- А что же вы не идёте? - спросил я вагоновожатого, уже готовясь выходить.
- Я не могу отлучаться, - убеждённо произнёс он. - Что бы ни случилось, я должен быть здесь, на своём рабочем месте. Даже если умру, должен умереть здесь. Только тогда мои дети могут получать пособие после моей смерти. Это оговорено в контракте. Так что я полностью полагаюсь на вас. Идите, - и он легонько ткнул мне в плечо коротким дулом револьвера.
Мы втроём вышли из трамвая и побрели по хрустящему под ногами снегу, под сыпавшими сверху хлопьями. Было холодно, но шагать было приятнее, чем сидеть неподвижно в промёрзшем вагоне трамвая. Мы оставляли тёмные глубокие следы на ровной белоснежной поверхности степи, и я обратил внимание, что следы тех, что прошли здесь до нас, уже трудно было различить, они были занесены снегом. Мы медленно шагали в сторону темнеющего вдали леса, откуда временами слышался разноголосый вой, переходящий в урчание.
- Мне страшно, - упавшим голосом тихо произнёс нервный пассажир.
- Э-эх-х! Поспать бы сейчас, - сказал второй пассажир, - минуток пятьсот-шестьсот... Прошлую ночь не сомкнул глаз до самого утра, вот поверите... У тёлки одной оставался, что было, расскажу потом - обхохочетесь...
Мы отошли уже на порядочное расстояние от того места, где стоял трамвай. Я оглянулся - окна трамвая чернели, ночь поглотила номер и какую-то рекламу, размалёванную на его борту, отсюда уже нельзя было различить ничего. Я увидел в окне кабинки лицо вагоновожатого. Он смотрел нам вслед. Увидев, что я оглянулся, он помахал рукой.
РАШАД РУСТАМОВ
ИЗВРАЩЕНЕЦ (рассказ)
Принц ас-Сахар
С минарета главной мечети Эм-Кувейта муэдзин призвал верующих к дневному намазу. Мой дядя шейх Абдулла ас-Сахар, его сын шейх Ахмед и я – шейх Мухаммед, приступили к совершению ритуала. За время учебы в Оксфорде я чуть было не отучился совершать намаз и почти позабыл большинство молитв. Только благодаря стараниям моего дяди, министра иностранных дел Шамс-Кувейта шейха Абдуллы, во дворце которого мне приходилось проводить большую часть летних каникул, я остался правоверным мусульманином.
В период провозглашения независимости территория Шамс-Кувейта состояла в основном из пустыни, в которой находилось около десятка оазисов, где пасли своих верблюдов кочевники из племени ан-Натир. Глава племени ан-натир жил в городке Элм-Кувейт в глиняном доме, состоявшем из шести комнат.
19 июня 1961 года парламент Великобритании заявил о выводе своих войск с территории Шамс-Кувейта. Кувейт был провозглашен независимым государством, а глава племени ан-Натир, шейх Мухаммед, эмиром – главой этого государства. Эмир Мухаммед образовал новое правительство из 4-х министров. Все они являлись сыновьями эмира. Старший сын шейх Ахмед занял посты премьер-министра и военного министра. Мой дед шейх Саид был назначен на посты заместителя премьера и министра иностранных дел. Шейх Ахмед стал министром внутренних дел. Самому младшему из сыновей, шейху Осману, достался пост министра почты.
Одним из первых шагов нового правительства было заключение нефтяного контракта с компанией SP, в соответствии с которым все нефтяные проекты должны были разрабатываться вместе с этой компанией. Правительство разместилось в доме эмира Мухамеда. Провозглашение независимости совпало с нефтяным бумом. В течение короткого времени в Эм-Кувейте появились новые дворцы и виллы. Сыновья эмира Мухамеда, имевшие до нефтяного бума не более двух-трех жен, обзавелись гаремами, в которых можно было встретить представительниц различных национальностей.
В 1973-м году скончался эмир Мухамед. Новым эмиром страны стал его сын шейх Акбар. Все министерские должности в Шамс-Кувейте фактически передавались по наследству. Поэтому после смерти деда на должность министра иностранных дел был назначен мой отец шейх Омар. Он являлся министром иностранных дел Шамс-Кувейта в течение 30 лет. Все высшие должности в этом министерстве занимали родственники многочисленных жен моего отца.
Шейх Омар погиб в 1990-м году во время оккупации Шамс-Кувейта Ираком. После освобождения страны Его Величество Эмир временно назначил на должность министра иностранных дел моего дядю – шейха Абдуллу, так как я, единственный сын и наследник шейха Омара шейх Мухаммед, был слишком юн для того, чтобы занимать столь высокое положение (мне тогда только исполнилось 16 лет). Дядя также был назначен опекуном оставленного мне отцом капитала, который оценивался в четыреста миллионов долларов. Меня и шейха Ахмеда Эмир отправил на учебу в Оксфорд, где я, представитель правящей в Шамс-Кувейте династии ас-Сахаров, должен был получить соответствующее моему высокому положению образование.
Проводить меня и Ахмеда в аэропорт явилась вся правящая фамилия во главе с самим Эмиром. Здесь были все члены кабинета министров. Его Величество наградил меня орденом Эмира Мухаммеда второй степени (орденом Эмира Мухаммеда первой степени награждался лишь наследник престола). Принц-наследник, премьер министр и военный министр Кувейта шейх Абдулла, не мог скрыть своей печали. Ведь я был не только его родственником, но и самым близким другом, которому он мог доверять свои самые сокровенные тайны. (Абдулла был влюблен в одну американскую актрису, которая была старше его на пять лет и вела, скажем так, не очень скромный образ жизни. Он мечтал жениться на ней, но Эмир был категорически против этого брака). Вся третья рота дворцовой гвардии, командиром которой я являлся, выстроилась перед трапом самолета. Мой заместитель капитан Фарух дал мне рапорт. Приняв от него рапорт, я обнял его и попросил хорошо заботиться о моих солдатах.
Наконец самолет приземлился в Оксфорде. Нас встретил посол Шамс-Кувейта в Великобритании Акбер аль-Дария, двоюродный брат одной из жен моего отца. Мы с Ахмедом поселились в особняке, который наняло для нас шамс-кувейтское посольство. Был нанят огромный штат слуг, который должен был заботиться о нас во время учебы.
В университете мы собирались изучать международное право. Наши сокурсники делились на несколько категорий. В первую категорию входили представители богатейших фамилий Европы, Америки, представители Объединенных Арабских эмиратов, Брунея, Бахрейна и Суадовской Аравии, дети африканских королей и президентов. Эти студенты, как правило, очень редко посещали лекции, предпочитая развлечения учебе.
Во вторую категорию входили представители средних слоев общества. Эти студенты учились очень прилежно, но также любили и веселое времяпрепровождение. И, наконец, третья категория студентов состояла из рабоче-крестьянских отпрысков. Эти студенты учились неистово, я бы сказал - фанатично. Они постоянно боялись провалиться на экзаменах, лишиться стипендии.
Я и шейх Ахмед входили в первую категорию. Мы за короткое время переняли привычки ее представителей. На уик-энд ездили в Лондон, где развлекались с дорогими проститутками. Как правило, это были участницы конкурсов красоты, которым не удалось выйти в финал. Им не очень-то хотелось возвращаться в свои маленькие городки, где они считались первыми красавицами. Им нравилось ездить в дорогих машинах, жить в шикарных гостиницах. За все это нужно было платить, но они кроме своего красивого тела ничего не имели. Мой двоюродный брат предпочитал высоких девушек с большой грудью. Мне же нравились девушки, похожие на подростков, у которых грудь только начинала пробиваться.
Во время своих развлечений мы всячески старались соблюсти все предосторожности, чтобы не попасть в фотообъектив различных папарацци. Мы наняли специального человека, Джорджа Джонсона, представителя третьей категории студентов. За определенную плату Джордж поставлял девушек в наш особняк.
Однажды мы вновь поручили Джорджу привезти к нам двух девушек. Девушки, которых он привез, к радости Ахмеда и к моему огорчению, были очень высокие. Их груди просто выпирали из кофточек. Ахмед сразу начал ухаживать за девушками. Я же отвел Джонсона в сторону.
– Слушай, Джордж, кого ты привез?
– А что, разве они некрасивы?
– Нет, дело не в этом! Просто у нас с Ахмедом совершенно разные вкусы.
– Хорошо, понимаю. Тебе нужны девушки, похожие на школьниц. Ну что же, нет проблем. Завтра я тебе привезу то, что ты любишь.
В тот день Ахмеду достались обе девушки, чем он был очень доволен. Довольными остались и девушки, которым он щедро заплатил.
На следующее утро Ахмед уехал в Шамс-Кувейт. Я передал ему письмо для моей нареченной Хурии. Хурия происходила из рода аль-Маравидов. Мы обручились, когда мне было пятнадцать, а ей только 12 лет. Хурия была единственной наследницей огромного состояния. Ее отец, когда-то скромный чиновник кувейтской таможни Ахмед аль- Маравид, являлся одним из самых богатых людей в Кувейте. По мнению моего отца и отца Хурии, этот брак был выгоден обеим семьям. Ведь выдав свою дочь за члена семьи ас-Сахар, аль-Маравиды могли пользоваться их покровительством. А я вместе с красавицей женой также получал огромное приданое.
После моего отъезда в Оксфорд старшая жена эмира, мать принца-наследника Благословленная Лейла взяла Хурию во дворец и сама занялась ее воспитанием.
Благословленная Лейла придерживалась старых взглядов. В ее дворце до сих пор не пользовались ни Интернетом, ни мобильными телефонами. Даже наши разговоры с Хурией по телефону прослушивались; ведь мы, не дай бог, могли говорить о таких вещах, которые противоречат Корану. Единственная книга, которую могла прочесть Хурия, был Коран. Именно такое воспитание, по мнению Благословленной Лейлы, должна была получить девушка, которая выйдет за представителя Семьи ас-Сахар. Мы покорились, но не совсем. Я отправлял Хурии письма. В качестве почтальона выступала одна из моих сестер – Фатима. Она передавала эти письма Хурии тайком от Благословленной Лейлы. В этих письмах я рассказывал Хурии о своей любви, делился планами на будущее. Хурия также передавала через Фатиму длинные нежные письма.
Несмотря на строгость, жена эмира была добрейшим человеком. Она всем сердцем привязалась к Хурии. Хурия отвечала ей тем же. Я не получал фотографий Хурии и не знал, как она сейчас выглядит. Но со слов Фатимы знал, что она превратилась в прекрасную девушку с длинными волосами.
Разбитые мечты
В этом году я заканчиваю университет. Скоро мне придется покинуть Оксфорд и вернуться в Шамс-Кувейт. Скоро я займу должность министра иностранных дел Кувейта и женюсь на Хурие. В брачную ночь, наверное, как водится, Хурия попросит меня о том, чтобы я поклялся на Коране, что у меня кроме нее не будет жен. Я немножко поломаюсь, но все же выполню ее просьбу. У нас с Хурией будет по меньшей мере трое детей. Мечтаю о том, как после работы в министерстве буду возвращаться домой, к детям и Хурие. По пятницам мы будем ездить во дворец к эмиру, где нас будет встречать Благословленная Лейла.
Она будет угощать нас вкусной едой, журить меня за то, что я отобрал у нее ее любимицу. Хурия будет жаловаться, что я большую часть времени провожу на работе, предпочитая дела семейному счастью, а также, что Его Величество Эмир так нагрузил меня работой, что я перестал обращать внимание на свою Хурию. Благословленная Лейла пообещает поговорить со своим мужем: «Себя он может не жалеть, это его право, но мужа-то моей Хурии он не имеет права мучить».
Я построю себе новый дворец. Старый дворец моего отца совсем пришел в негодность. Я разрушу этот дворец, а на его месте построю совершенно новый. В архитектуре нового дворца будут прекрасно сочетаться современность и традиции.
Кроме исполнения должности министра мне придется заняться и делами моего рода, главой которого я являюсь. Я должен выбрать женихов для моих десяти сестер и дать им соответствующее приданое. Членами рода Саидитов кроме меня являются мой дядя, его сын Ахмед, его пять братьев и восемь сестер. У моего отца есть также сводные братья, Салим и Ахмед. Бог не дал им сыновей. У Салима 12 дочерей, а у Ахмеда 8. И на мне, как на главе рода Саидов, лежит ответственность за их дальнейшую судьбу.
Во время последнего приезда дядя попросил меня, чтобы я, после того как займу должность министра иностранных дел, добился назначения его сына Ахмеда послом в одну из европейских стран. Я сказал дяде, что отношусь к Ахмеду как к родному, и сделаю все для его блага.
Дядя очень рад тому, что я скоро займу его место. Ведь он уже не молод и мечтает отдохнуть в своем гареме, который состоит из 12-ти жен.
Провожая Ахмеда, я рассказал ему об обещании Джонсона. Он попросил меня быть осторожным и не забывать о том, что я представитель рода ас-Сахаров. Я только посмеялся над ним.
Джонсон сдержал свое обещание. Он привез в наш особняк девушку, которой можно была дать на вид не больше четырнадцати лет. У нее были розовые, совершенно не развитые соски, а кожа ее напоминала нежную кожу ребенка. Джордж сказал мне, что ей 19 лет, и я без всякого страха могу заняться с ней сексом. Никогда в жизни я не получал наслаждения, как в ту ночь, которую провел с ней.
Утром я заплатил девушке «гонорар» и приказал привратнику вызвать для нее такси. После этого, приняв душ, я сел завтракать.
В 10 часов в двери особняка постучали. Привратник отправился открывать дверь. Я в это время доедал второй бутерброд. Через двадцать секунд привратник вернулся.
– Там несколько полицейских и…
– И кто же?
– Репортеры.
– Чего же они хотят?
– Требуют, чтобы вы вышли к ним.
Ничего не понимая, я вышел на улицу. На пороге стояли четверо полицейских и около десяти репортеров с фотокамерами. Завидев меня, репортеры стали снимать с разных сторон. Это вызвало у меня смех. Наверное, им никогда не приходилось видеть настоящего принца.
– Господа, в чем дело?
– Принц Мухаммед ас-Сахар?
– Да.
– Вы обвиняетесь в растлении несовершеннолетней Елизаветы Хопкинс. Вы имеете право на адвоката, и любое сказанное вами слово может быть направлено против вас.
Полицейские заломили мне руки за спину и посадили в машину. Репортеры продолжали фотографировать.
Меня отвезли в полицейский участок. Через несколько часов меня посетил посол Кувейта. Он сообщил, что мать 13-тилетней Елизаветы Хопкинс Джейн Хопкинс заявила в полицию о том, что я развратил ее дочь. Были проведена экспертиза, которая подтвердила факт физической близости. Но он уверен в том, что мне не о чем беспокоится. Мне просто нужно сдать анализ спермы, которая подтвердить, что я не имею никакого отношения к этому происшествию. Посол также сообщил, что он известил Эм-Кувейт об этом происшествии. В Кувейте все уверены, что вся эта история обычное недоразумение, которое скоро разрешится. Его Величество эмир сделает все возможное, чтобы восторжествовала истина.
Я рассказал послу все как есть. К концу разговора я заметил, что он смотрит на меня с омерзением. Покидая мою камеру, посол обещал, что сообщит в Эм-Кувейт все мною сказанное.
Вечером я прочитал в «Таймс» о том, что Эмир Шамс-Кувейта отправил в отставку министра иностранных дел. Новым министром иностранных дел стал бывший министр почты Кувейта шейх Осман. Одновременно «Таймс» сообщала об отзыве всех послов Кувейта, о массовых увольнениях в министерстве иностранных дел. Это было концом могущества моего рода.
Утром меня посетил новый посол Шамс-Кувейта, племянник матери шейха Османа Ибрагим аль Мухамед. Он мне сообщил, что Его Величество Эмир намерен сделать все возможное для моего освобождения.
Через неделю состоялся суд. На суде Елизавета Хопкинс заявила, что я не знал, что она является несовершеннолетней (что было сущей правдой). На основании этого я был полностью оправдан.
После суда я намеревался вернуться в Шамс-Кувейт, чтобы встретиться с Эмиром и все ему объяснить. Но сразу после оглашения приговора посол Ибрагим аль Мухаммед вручил мне приказ министра иностранных дел о моем назначении заместителем посла Шамс-Кувейта в Суадовской Аравии. В соответствии с этим приказом я тотчас должен был отправиться в Эр-Рияд. От него я также узнал, что все мое состояние приказом Эмира передано в Фонд династии. Единственное, что у меня оставалось, это титул принца, содержание в пять миллионов долларов в год и орден Эмира Мухамеда.
Женитьба
Вскоре пришли еще более печальные известия. Отец Хурии отказался выдать за меня свою дочь. Этим воспользовался шейх Осман. С помощью Благословленной Лейлы ему удалось добиться обручения одного из своих сыновей с Хурией.
Жарким августовским утром я прибыл в Эд-Рияд. Меня встретил секретарь посольства Шамс-Кувейта. Он передал мне, что посол Ахмед аль Гейдар просит у принца ас-Сахара прощения за то, что не смог его встретить, так как был срочно вызван в Королевский дворец. Это меня вовсе не удивило, так как посол являлся близким родственником шейха Османа.
Из аэропорта я отправился к наследнику престола, брату нынешнего короля Фахда, принцу Абдулле. Семьи ас-Сабах и Суадитов были близкими родственниками, и во время своих визитов в Шамс-Кувейт Абдулла всегда останавливался во дворце моего отца. Я собирался попросить Абдуллу заступиться за меня перед Эмиром.
Абдулла принял меня очень радушно. Он совсем не изменился. У него была вся та же очаровательная улыбка. В тот день одна из его многочисленных жен родила ему сына, и у него было прекрасное настроение. Он был наслышан о происшедшей со мной истории и считает, что Его Величество Эмир наказал меня слишком строго. Абдулла сегодня же позвонит Его Величеству и попросит Эмира простить меня.
От Абдуллы я отправился в отведенную мне квартиру. Она находилась близ Королевского дворца и состояла из восьми больших, светлых комнат. Штат слуг состоял из дворецкого англичанина, двух телохранителей – итальянцев, шофера – русского, четырех слуг – йеменцев, повара – египтянина и личного врача – француженки. Суадовские арабы, как и кувейтские, терпеть не могут работать сами и предпочитают пользоваться услугами иностранцев.
Через три часа мне позвонил секретарь наследника и сообщил, что Его Высочество принц Абдулла просит меня приехать к нему. Я отправился тотчас.
Абдулла и на этот раз встретил меня очень радушно, но в его речи и поведении чувствовалась напряженность. Я спросил у принца о результатах его разговора с Эмиром. Он ответил, что Его Величество Эмир выслушал его, но отказался простить меня, так как он считает, что я своими необдуманными действиями опозорил династию ас-Сахаров. Лишь уважение, которое Эмир испытывает по отношению к моему дяде и моему покойному отцу, не позволило принять в отношении меня более строгие меры.
– Нужно было быть осторожней, Мухаммед. Ведь ты находился в Англии, а не у себя дома. Если тебе так нравятся маленькие девочки, то приехал бы ко мне. Я бы женил тебя на какой-нибудь десятилетней девочке. Она жила бы в Эд-Рияде и ты мог бы приезжать к нам, когда пожелаешь.
Я ушел от Абдуллы полностью расстроенный.
Моя работа в посольстве состояла в том, что я должен был сопровождать посла во время его поездок во дворец и участвовать в дипломатических приемах. Иногда в Суадовскую Аравию приезжали мои двоюродные и троюродные братья принцы ас-Сахар.
От них я узнал, что Хурия вышла замуж за сына шейха Османа. У них родились двое сыновей, и они каждую пятницу ездят во дворец к Благословленной Лейле.
Я сошелся со своим личным врачом Элеонор. Ей было около тридцати лет. Она закончила Сорбонну и прекрасно владела арабским. Я же, со своей стороны, неплохо говорил по-французски. У Элеонор была пятилетняя дочь от первого брака. Звали ее Эжен. Мы с Эжен очень привязались друг к другу. Ей нравилось сидеть у меня на коленях, играть с моим орденом и дергать меня за бороду.
Так прошло около года. В 2004-ом году тяжело заболел король Фахд. Он перестал вмешиваться в дела управления королевством. Вся власть сосредоточилась в руках принца – наследника и премьер-министра Абдуллы.
1-го августа 2005 года умер король Фахд. Все жители Суадовской Аравии оплакивали эту утрату. Похороны Фахда превратились в многолюдную демонстрацию.
После похорон состоялась коронация Абдуллы.
Я хотел встретиться с Абдуллой и лично поздравить его. Но в Эд-Рияд для участия в коронации прибыло очень много иностранных делегаций. Абдулле приходилось встречаться с каждой из этих делегаций и выслушивать их поздравления. Поэтому я решил повременить со встречей.
Неожиданно через два дня после коронации мне позвонили из Королевской канцелярии и сказали, что Его Величество король Абдулла просит меня срочно приехать во дворец.
Я отправился во дворец.
– Ты знаком с Омаром Рафиком?
Омар Рафик был двоюродным братом одной из жен покойного короля Фахда.
– Да, мы встречались во дворце во время приемов.
– У Омара Рафика есть любимая дочь Зейнаб. Всего у Омара 8 дочерей, но самой любимой является Зейнаб. Я собираюсь сосватать ее за тебя.
– Почему именно ее?
– Потому что ее отец является одним из самых богатых людей нашей страны. Его состояние насчитывает около 15-ти миллиардов долларов. Он отдает 5 миллиардов долларов Зейнаб в качестве приданого. Кроме того, я сегодня же намерен позвонить Его Величеству Эмиру Шамс-Кувейта и вновь просить о твоем прощении. Он отказал принцу наследнику, но королю, я думаю, не откажет.
Я вернулся домой окрыленный. Еще ни один принц ас-Сахар не получал столь огромного приданого. Абдулла сегодня же поговорит с Эмиром, и я вернусь в Шамс-Кувейт. Я перестрою дворец своего отца. Наверное, Эмир даст мне какую-нибудь министерскую должность. Ведь я глава рода Саидитов. Я даже согласен на должность министра почты. Если даже Эмир откажется простить меня, я куплю себе дворец в самом центре Лондона и заживу жизнью, которая достойна принца ас-Сахар.
В кабинет тихо вошла Эжен. Она взобралась ко мне на колени и по обыкновению стала дергать меня за бороду. Я взял Эжен на руки, уложил ее на диван и задрал ей юбку…
…Надо будет поговорить с Элеонор, чтобы она не вздумала никуда жаловаться. Наверное, она потребует за это денег. Ну что же, придется дать. Ведь я не могу рисковать своей репутацией в такое ответственное для меня время.
Утром мне позвонили из королевской канцелярии и сказали, что в аэропорту меня ждет самолет, на котором я должен вылететь в Шамс-Кувейт. Значит, Абдулле все же удалось уговорить Эмира.
Я вызвал машину и отправился в аэропорт. В аэропорту меня встретил представитель министерства иностранных дел Суадовской Аравии. Он должен был сопровождать меня до Эм-Кувейта.
В самолете я вновь предался мечтам. Через полчаса самолет приземлится в Эм-Кувейте. Сейчас, наверное, все в ас–Сахаре собрались в аэропорту для встречи со мной. Наверняка до них дошло известие о моем прощении, а также о том, что я скоро стану обладателем пяти миллиардов. Они станут наперебой приглашать меня в свои дворцы. Но я вежливо откажусь. Ведь когда я был в изгнании, никто из них даже не вспомнил обо мне.
В самолет вошли двое в форме шамс-кувейтской полиции. Они заломили мне руки за спину и довольно грубо вытолкнули из самолета.
15 декабря 2006-го года состоялось закрытое судебное заседание Верховного суда Шамс-Кувейтского Эмирата по делу принца Мухаммеда ас-Сахара, обвиняемого в торговле наркотиками. Суд приговорил Мухаммеда ас-Сахара к смертной казни через повешение.
Приговор был приведен в исполнение в тот же день.
ВИКТОР ТАТАРЕНКО
Валюша -Шемаханская красавица (признание в любви)
По ухоженной тропинке Шамаханского леса шла девушка. Она была прекрасна, как Богиня. Богиня красоты и величия. Она сияла как солнце и сама излучала свет. От нее исходило добро и благородство. Она была похожа на легенду, на Афродиту только что вышедшую из морской волны. Она была прекрасна как пшеничное поле, как осенний лес со своими удивительными красками, как вершина горы с величественной снежной шапкой.
Валюша - так звали Шамаханскую красавицу. Она сочетала в себе красоту моря, чистоту прозрачного родника, синеву неба и прелесть леса. Она была прекрасна как млечный путь с миллиардом звезд-загадок, как цветок лилии, хрупкий, притягивающий к себе бесконечной нежностью.
Родилась Валюша здесь, в горном Шамаханском крае, и была под стать его красоте. Ее взгляд, красивые глаза не давали покоя многим. А губы ее словно алые бутончики роз, чарующие своей прелестью, казалось, готовы вот-вот распуститься и одарить весь мир счастьем. Это была не девушка - чудо! Стройная, веселая и сладкоголосая, как весенний ручей.
Не влюбиться в нее было невозможно. Да и Бог ее берег для этого. Когда ей было два годика, она упала в колодец. Мать быстро обнаружила, что ее нет, и стала искать. Заглянула в колодец и ахнула. На поверхности воды лежала ее дочь, шевелила ручонками и что-то лепетала. На выпускном балу она была прекрасна. Белое платье, длинная коса и озаренное счастьем лицо. До утра гуляли по набережной. При свете луны Валя казалась Богиней. Я сказал ей тогда:
– Ты видела звездное небо в горах? Ты видела красоту озера Гей-гель? Ты видела каплю росы на прекрасной розе? Ты видела лунную дорожку на морской глади Бакинской бухты? Все вместе - это красота природы. И все вместе - это ты!
Вот так необычно я объяснился в любви в ту волшебную, волнующую ночь.
Не могу оторвать глаз от моря. Оно сияет своей суровой красотой. Оно бесконечно, как бесконечен мир. Валюша для меня море, океан. Ее мир, ее красота, ее удивительная душевная доброта, ее ласковый взгляд неповторимы, подобно морю и океану. Поэтому я подарил ей море, раз и навсегда. Я никому еще не дарил море, потому что это казалось невозможным. А встретив ее, я понял - море и она равнозначны.
Мы боготворим любимую женщину и возносим ее до небес. Мы знаем, что Бог ее создал для любви, радости и счастья. И одну из них он сделал самой сладкой. Валюше, Единственной и Неповторимой, Он дал сладости больше всех. Действительно, как говорят мудрецы, чтобы создать женщину такой красоты и величия, Господь взял: лучи солнца и загадочную грусть луны, ласковый взгляд серны и трепет лани, кротость голубя и красоту лебедя, нежность пуха и легкость воздуха, свежесть воды и прелесть леса. И сегодня когда она превратилась из стройной, грациозной девушки в прекрасную женщину, она стала неотразимой.
Я гляжу на нее и думаю: где же ты была раньше, почему миг мироздания разделил нас по времени? Теперь с твоим приходом все изменилось; все, чем жил, стало лучше, прекраснее и очаровательнее.
Над морем чайки. В лесу соловьи. Над горами орлы. Орлы. Соловьи. Чайки. Их объединяет жизнь, красота и любовь. Живи, Валюша, ради этой красоты, объединяя ее в себе.
Ты молода и красива. Впереди у тебя целая жизнь. Желаю тебе счастья. Помогай миру быть прекраснее своей красотой и прелестью.
МАРИНА ЯНАЕВА
НЕБОСКРЕБ, РОДИВШИЙСЯ ХРУЩЕВКОЙ (фельетон)
Терпеть не могу, когда какая-нибудь пыльная хрущевка строит из себя зеркальный небоскреб. Можно, конечно, докупить камней, штукатурки, шпаклевки и нахлобучить все это на плоскую крышу. Можно и стекла заменить на зеркальные или цветные. Но, пардон, граждане – как быть с фундаментом? Его-то на необходимую глубину не дороешь. Представьте себе: двухметровый фундамент, а на нем сто этажей. Представили? Страшное дело! А ну как несмышленый воробей зеркало с небом перепутает да врежется с разлету в искусственный небоскреб. Выдержит ли двухметровый фундамент такой удар? Или мужик, крепко подвыпивший, также крепко плечом стену подопрет? Тоже сомневаюсь, что выдержит. Про всякого рода природные катаклизмы, типа землетрясения, я уже вообще молчу. И рухнет вся эта заштукатуренная махина на ни в чем не повинных мирных граждан да на те же нормальные, не болеющие манией величия, хрущевки, рожденные хрущевками. Нет, не нравится мне такое тщеславно-хлипкое строительство, господа Товарищи.
Страшно не нравится!
__________
Еду в поезде. Соседка по купе – молодая Чио-чио-сан с выпученными, как у дауна, глазами и 42-м размером китайских тапочек кушает пестицидный салатик и вермишель Rolton … па-лоч-ка-ми. Ну, думаю, фу-ты-ну-ты, попала я… Элита, извините-подвиньтесь! Как быть? Не кушать что ли теперь вообще? Я эти палочки в руках никогда не держала, а ковыряться в тарелке примитивной вилкой при Чио-чио – просто высшая степень бестактности с моей стороны. Сижу, гляжу в окошко, а в животе-то революционная ситуация.
– Угощайтесь, - говорит вдруг Чио-чио и протягивает мне пару палочек в упаковке.
– Спасибо, я не голодна, - отвечаю я, как в лучших домах Лондо'на.
– Кушайте. А то я сижу тут, вся такая. Одна жру. – Чио-чио ловко цепляет палочками вермишелину, выпавшую изо рта на стол и кладет ее обратно.
– Ничего страшного. Ешьте на здоровье! – отвечаю я и вежливой улыбкой приветствую первого «воробья» в лице глагола «жру».
Чио продолжает трапезу, а я на всякий случай смотрю на ее пальцы, обвившие палочки. Так – один сюда, другой туда, третий между ними. Очень эротичная картинка. Мне такую ни в жисть не изобразить. Значит, сидим на диете! Сидим и думаем:
«Помнится, в младшей группе детского сада воспитательница Нина Михайловна была настолько недемократичной, что отнимала тарелки с вкусными котлетками у тех, кто кушал с открытым ртом:
– Ребятки! Кушать нужно с закрытым ротиком. Тогда и пища не будет на стол падать, и чавкать, как свинюшки, не будете, и ни одна зеленая муха не залетит!
Вот балда, о чем это я? Где детские сады и где элита? Рядом не приседали. У элитных детишек гувернантки! Немки там всякие обанкротившиеся. Кто его знает, может у них все наоборот – кушать нужно широко раскрывая рот и чавкая? Вон мой немецкий боксер – тоже элита. Сплошные Кинги и Фоны в родословной, а чавкает, как последняя беспородная свинья. И пасть при этом до пупа распахивает… Еще шире, чем Чио. Так что все относительно, дорогие товарищи Господа: Богу – богово, поросе – поросёво!..».
На этой моей неоригинальной мысли Чио закончила есть и полезла в сумочку за салфеткой. Тоже занимательная картинка: ногти у Чио длиннющие, загнутые, переливающиеся всеми цветами радуги. Такими ничего не стоит, не просовывая руку в сумку, вытащить из нее мобильник. Чио стряхивает влажную салфеточку, вытирает губы и, удовлетворенно вздохнув,… отрыгивает.
«А вот и подвыпивший мужик. Блеск!» - ликует мое сознание, незаметно для себя перешедшее на лексикон Эллочки Людоедки.
– Какие у вас ногти красивые, - говорю я совершенно искренне и прячу руки в карманы.
– Это стеклянные. - Чио растопыривает пальцы и, улыбаясь, разглядывает свои ногти.
– Как стеклянные?
– Да так! Вы разве не знаете? Новая технология наращивания ногтей. Полторы тыщи рублей за удовольствие и целый месяц хожу вся такая из себя.
– Красота! До чего дошел прогресс… - Я восхищенно округляю глаза и думаю:
«Ах вот почему ты так брезгливо-кисейно ручками водишь. Полуторатысячную безделушку разбить боишься. Ясненько… А мне, было, показалось, что для арфы пальчики бережешь. Хотя, какие там «пальчики»? Обыкновенные, как у всех не иммигрировавших в 17-м рабоче-крестьянок».
Пока Чио отстаивает очередь в туалет перед почиванием, я на скорую руку унимаю революцию в животе пластмассовой вилкой и разглядываю ее постельное белье красного цвета с черными иероглифами вдоль и поперек. Расстилая постель, Чио сказала мне, что казенное белье ей противно, а подушки – это вообще жуть! Поэтому и подушку из гречневой шелухи, и «старенькое» постельное белье она всегда берет с собой из дома. Мрак! У нас с Чио совершенно разное толкование слова «старенькое». (Впрочем, это не делает мне чести).
Как я и предполагала, «землетрясение» явилось в купе ночью в лице сапожного храпа современной Эллочки. Естественно, была бы она моей кузиной – нормальной пятиэтажкой – толкнула бы я её ногой в задницу и no problem, как говорят новые русские, азербайджанцы, мордва, якуты, монголы и другие люди, не желающие казаться тупыми. Кузина поскрипела бы чуток, поворочалась да и унялась, не повредив мне фасад ответным толчком 42-го размера и не придавив мое доброе к ней отношение рухнувшим мифом. Но в случае с хрущовкой, строящей из себя небоскреб, дело обстоит гораздо сложнее, и потому риторический вопрос «Что делать?» так и остался безответным до самого утра.
За окном мелькали ночной иллюминацией разновысотные города, пыхтели трубами деревеньки, а я все думала и думала об уже заложенном фундаменте, который достается нам по наследству. Сами мы, к сожалению, его не выбираем. Но на его основе должны построить такое здание жизни, которое было бы и уютным, и удобным, и красивым, и устойчивым, и гармоничным. Ведь настоящие небоскребы потому так и называются, что головы в облака прячут – стесняются, видать, своего величия. А небоскребы, родившиеся хрущевками, наоборот – крыши мигалками да блестящими безделушками украшают для отвлечения внимания окружающих от своей внутренней, глубинной сути, чем, собственно, и выдают отсутствие гармонии в «архитектуре». В то время, как и на двухметровой основе можно построить такой крепенький penthouse с бассейнами, каминами и оранжереей на крыше, который по надежности и ценности квадратуры превзойдет даже самый навороченный изначально небоскреб. Не так ли, господа Товарищи?..
ПОЭЗИЯ
Диво
Прикоснулся шершавой рукой,
А в глазах осветилась слезинка.
Не рискуешь сказать, дорогой,
Что вокруг все тревоги – песчинка.
Разобрать бы все боли, их суть
В одиночестве? Можно и вместе.
Сахарком не посыпан был путь,
Предпочла прямоту гнилой лести.
Невозможно хранить в душе гнев,
Ощущать бесконечно – противно.
Растолкуют другие как блеф…
Благодарна судьбе, что дал Диво.
Опавшие листья
Мы опавшие листья будто,
Ветер гонит и треплет тоска,
Время режет нас поминутно,
Точно путь преграждает река.
Солнца нам не достать никогда,
Сколько бы ни тянулись рукой.
И ничто не придет без труда.
Нет гармонии в жизни такой.
Пустота
Как давит эта пустота!
Былое рассекла черта,
И захлестнула мир наш ложь,
И нам твердит, что он хорош.
Дрожат и стены, и дома,
Как будто мир сошел с ума.
Он стал совсем-совсем пустой,
Он угнетает дух!
А может, стала я слепой
и потеряла слух?
В саду
Тишиной объят осенний сад,
Облака повисли ниже гор.
Не грусти, не надо хмурить взгляд,
Осень, мне по сердцу твой убор.
Ароматом дышит сад с утра,
Спелый сок медовый на губах.
На кустах краснеет лишь сумах,
Пчелам на покой уже пора.
Каждый раз, с тобой прощаясь вновь,
Провожаю взглядом птиц в полет.
И ступаю мягко я вперед,
Чувствуя к земле свою любовь.
Летом
Дождю (уже который день!)
Ласкать нарядный сад не лень.
И с листьев льются слезы,
Гремят порою грозы.
А в гнездах слышен птичий свист,
Прогонят сон и лень с утра,
Мне кожу холодят ветра,
А ветки пляшут твист.
Моя Родина
(Посвящается селу Ивановка)
Где деревья слились с облаками,
Подперев бледно-синее небо,
В золотисто-лазоревой гамме
Урожай недозревшего хлеба.
Виноградник шагает рядами
Будто тысячи бравых солдат.
На широком зеленом плацдарме
Принимает парад виноград.
Вот до боли знакомая улица,
Как и прежде шалит детвора,
И надрывно кудахтает курица,
И удары слышны топора.
А навстречу - распахнуты лица,
За оградой, где спеет смородина,
Старый дом, что покрыт черепицей,
Вот такая она, моя Родина.
Фиалковый яр
Фиалок горных аромат
Слегка мне голову вскружил,
И мальчик, что со мной дружил,
Совсем ни в чем не виноват.
Фиалки рвал он для меня,
И душу вкладывал в букет.
Моя рука в его руке…
Хотели мы любовь понять.
В яру фиалковом я вновь,
И мне букетик дарит сын.
И растворилась неба синь,
Я вижу первую любовь.
Секрет счастья
Ты хотел всегда счастья большого и вечного,
Мне хватало его лишь минуты одной.
Говорил, что натура я слишком беспечная,
Ненароком скатиться могу я на дно.
Я могла быть счастливой от лучика ясного,
Все светила земные тебе нипочем.
Не нашел в своей жизни ты образа праздного,
Только серые будни несешь за плечом.
Не гналась я за счастьем как хищница алчная,
И оно благодарно сияло в ответ.
От того, может быть, я такая удачная,
Что одной мне известно, в чем счастья секрет?
Некогда
Устала я за временем бежать,
Хотя шагаю вроде в ногу с ним,
И все ж падений мне не избежать,
Пусть даже надо мною будет нимб.
Мне некогда подругу привечать,
Я перестала вовсе ей звонить,
На всем нехватки времени печать,
И рвется незаметно дружбы нить.
Мне не приметить радуги цветной.
И журавлиный клин не проводить.
Как трудно жить без «крыльев» за спиной,
И остается «некогда» твердить.
Татарская гармонь
Татарская гармонь играет,
И льются песни от души.
Меня на танец приглашает,
А я шепчу ей: «Не спеши…».
Дай мне наслушаться досыта
Веселых песен удалых,
Душой пропущенных сквозь сито,
Где соль земли в словах простых.
О том, как солнце землю греет,
О том, как реки все текут,
И как татары жить умеют,
Как беляши свои пекут.
И как отцы их воевали,
Собой Отчизну заслонив,
Как сладкой доли не искали,
Чтоб честь свою не уронить…
Татарская гармонь играет,
И льются песни от души.
Меня на танец приглашает,
А я шепчу ей: «Не спеши…».
* * *
Верста прокалиной отметила мой знак
По бездорожью времяпровидения
Я пробежала этот мир
Я провидала этот мир
Я прослыхала этот мир
Я пролизала этот мир
Я проглотила этот мир
Я проводила этот мир
Я пропустила этот мир
Я прожила за этот мир
За мир, в котором я жила
Секи, что было…
Секи, что было, что прошло,
Не узнавая, в лица не играя
Печатью рваных дней, вбивая дно,
Руби осколки, крепче бей.
Кому указ, кто здесь услышит
Вот эти спящие глаза?
Слегка размазав пену обозрения,
Помятый взор пытается узнать
Того, кто здесь стоит напротив,
За холодным отражением.
Иллюзией напрасности
Пытается узнать, без цели,
Без особых напряжений,
Без видимых и слышимых причин.
И что-то вдруг скользнёт,
Почти слепое, скользнёт как тень
В неясный безотрадный день.
Или услышится созвучие простое
Почти как шум, но что-то заскрипит
И двинется неслышной поступью
К знакомым ограждениям.
Нащупает слепой рукой зазор,
В который можно втиснуться
Хотя бы частью, хоть сомнением.
Уйти туда, уйти в чужое…
Город
Город витает над мглой
Сметает пыльные ветра
Уносит в море речный шум.
Заморенный смолой и копотью,
Спускает ветер на поля посевы города.
Он прорастает влажными глазами,
Вгрызается упругими ладонями
в скалистые утёсы
И шершавыми стопами тропит путь песчаный.
Город – отражение мечты в зеркалье времени.
Села так села!
Я просто опустилась на пол.
Просто вижу сон, в котором я сижу.
Я дождь хочу, дождём живу
нет, не пойдёт,
… а я всё жду.
Нет, и не капнет, не смотри,
… а я смотрю, а я всё жду.
Я просто опустилась в сон,
Где есть начало про меня,
где я сижу, и я всё жду,
чтобы начало началось,
чтобы пролилось,
чтоб рекой,
чтоб океаном…
…ну, хоть капнуло,
хоть бы намёком,
хоть слезой!..
И всё напрасно
Видно, сон мой – он сухой.
Реки по рукам проходят…
Реки по рукам проходят
Реки откровений – крови реки.
Застывшей лавой выглядят надутые каналы рек,
Что распирают мою кожу и уродливыми змеями
Сплетают язвы прожитых столетий…
И не поймёшь, застывшее ли это тело, ли живое?
Не пробьёшься сквозь уснувшие узоры. Но доколе
Будет волновать сокрытое во мне? Пока не вскрою
То, что мечется, терзает, бесится и жаждет боли.
* * *
А потому я пью до дна бездонный рог
отчаяния и злобы.
Не вижу повода просматривать и вглядываться
в скорое затмение.
Пусть влага льётся полною струёй
и орошает желчь утробы.
Так скорее я узнаю суть себя, хотя бы изнутри себя
И пусть пожар мой не затушит зелье, а раззадорит, пусть!
Так я увижу пепел свой –
останки раскалённых бдений.
Развею их над Каспием
(хоть там они улягутся, остынув).
И вознесу молитву пламенной руке,
творящей горечь откровений.
Плесну на дорожку
Ведь никто не отменял ведра'
Простого, жестяного, с рукавицей.
Громыхалку канувшего дня
С запотевше-студяной водицей
У двери поставлю на покой.
Будет охранять мои заветы
До тех пор, пока не обретут собой
И себя не развезут по свету.
И тогда, дружок мой жестяной,
Ты поможешь часу расставанья.
Обольешь ступени в путь за мной,
Громыхнешь пустой утробой на прощание.
Пусть промокнут пыльные следы.
Пусть останется пустой моя обитель.
Я пустила в мир свои мечты. Я сказала:
- С миром. Я прощаю вас. Идите.
* * *
Раскроет пасмурный просвет глаза,
И утро на пороге поскребется. Я не сплю
И тихий шорох пропускаю в дом.
Пусть погуляет, я налью ему водицы.
И брызги обожгут моё лицо.
Зеркальный день, кого ты видишь рядом?
Знакомые глаза знакомую нащупывают тень.
Я помнила тебя в той жизни. Это правда,
что мы живем мгновение?.. Эй, ты где?
* * *
Разбуди окно
Объясни ему
Что пора давно
Отворить весну
Разъясни весне
Что негоже спать
И деревьям встать
Надо бы вполне
Где же птицы, где?
Не поют с утра
Не порядок тут!
Не идут дела!
Вот диван скрипит
Как уставший слон
Так скажи ему!
Что мешает он
Беспардонно ведь
Нарушает он!!
Драгоценный мой
Нерадивый сон…
* * *
Набедокурила кура, набе'дила
Задури'ла курила, забредила
И руки набила и крылья
На берегу кобыльем.
И гудели ни руки, ни крылья.
Задурённой курилы, забредившей
Набедокурившей, да набе'дившей
Разность непознанная
Тёмная окружность, неровные края, цвет – рыжий.
Цвет тебя. И разность тебя – непознанная.
Тебя от меня. Чем-то знакомая, в чём-то своя.
И как столько зим мы не виделись? Как пролетели?
Чем-то знакомые, чем-то близкие зимы в пересечении.
А тут всего лишь капля на пролитой блузке белой.
Рыжий овал – отражение взгляда, и …верно,
Что я не в словах, верно? А где-то между…
* * *
Разбитное, уставшее лето
Попрощалось и скрылось где-то.
Только-только вкусила – и нету.
Эх, ты лето, хоть задержалось бы!
А за ним – уставшая осень
На руках почему-то плесень
И какая-то странная песнь
Не про осень, а вроде, казалось бы…
Вот сижу, лоб сжимаю ладонью.
Вот пишу, а про что – не помню.
И, казалось бы, про межсезонье.
И зачем я взялась за это?
И, казалось бы, птички щебечут,
Солнце брызжет и радо встрече.
И, казалось бы, вроде как лето.
Может, песня ещё не спета?
* * *
Через года-покрывала спешу,
Проползаю тоннели, оставляя
За собой иллюзии расстояния
24, 8, 13, 2, 42, 85.
Было, ещё было, будет, опять
Стелется память, исписаны
Свитки прошлым, строчит
Неустанно биограф мой – время.
Сегодня проснулась и обнаружила
Свой жалкий труп на диване.
Действительно, жалкий!
Вчера проезжая, я видела
Клетку с медведем – он старый.
Сквозь прутья решётки
Смотрел он на волю.
Как жалко медведя!
Но то была я.
Обросшая мехом,
Уже полинялая,
Просунув сквозь прутья
Облезший свой нос,
Смотрела на волю,
О воле мечтала,
Хотя понимала,
Что через года-покрывала
Спешу, проползаю тоннели,
Оставляя за собой
Иллюзии расстояния
24, 8, 13, 2, 42, 85.
Было, ещё было, будет, опять.
Из цикла «Ладонь»
* * *
Зубы крошат месиво плоти,
заведомо зная вкус, рот
натягивает кожу на куски трупов,
язык проталкивает их в грот,
проходят долгий путь трупы
в удавьем чреве наших кишок.
О, долгий путь, иду к тебе!
В грядущий час зовёт ладонь
ладонь, спускающая нож
ладонь, смывающая кровь
ладонь берущая, несущая
хранящая, влекущая,
та, что любя подносит плоть ко рту:
ну, съешь ещё кусочек!
* * *
Гроза набрякла сонным веком,
Растлила тишины мгновенье
Буйной лавой набухающих ресниц.
Взрастающих на дроглой ниве ожидания.
Вот липко задышал сквозняк в окне,
Прокралась тюлевая тень по мне,
И поступь лёгко заманила в даль
Заброшенную временем на дачную веранду.
На ладонь, подставленную небу
В детский вздох: здесь капает!
щекотно капает!
* * *
Мне нравится в этом зале
Сидеть перед горой книг
И слушать дыханье знаний
И видеть безвременья лик.
Рассеянным, нежным взглядом
Срывать со страниц слова.
И, может быть, где-то рядом
Почувствовать чьи-то сердца.
Мне нравится привкус веры,
Объединение душ,
И старомодные двери,
Приоткрывшие суть.
А там, на другой планете,
Кажется, выпал снег.
И в парке смеются дети.
И в доме ворчит старик.
Мне нравится в этом зале
На полках спрятанный мир.
И, просто - другие дали,
И - вдохновенья тыл.
Увы…
Увы, срывает ветер сновиденья.
И Вы, как позапрошлое видение.
И я… Бледнеет страстность в полутоне.
Толкаюсь с пустотой в пустом вагоне.
А кисти рук в пространстве строят фразы,
И голос, превращая в метастазы,
И звук речей, сбивая в робкий шепот,
И звонкий шаг, меняя в гулкий топот.
А Вы, от солнца прячась за ладонью…
А я… Смыкая пальцы в полутоне.
Осталось досчитать, лишь до пяти…
Увы…
Я подглядываю за Раем
Опасаясь себя обнаружить,
осторожно слежу за дыханьем,
тишины не позволив нарушить.
Я подглядываю за Раем.
Я подглядываю за Раем.
Наполняю весною воздух.
Распускаю рукой бутоны.
Разбираю улыбок ворох.
Оставляю память кому-то.
Забывая земные ужимки.
Растеряв по дороге совесть,
отправляю сомнения в ссылки.
И придумывая дороги,
не серьезно, словно играя,
не умея скрывать восторги,
я подглядываю за Раем.
Я подглядываю за Раем.
Слишком солнечно, очень нежно.
Невозможность станет возможной.
Обожаньем нарушу вечность.
Каждый выбирает для себя
Женщину, религию, дорогу.
Каждый выбирает для себя,
Дьяволу служить или пророку.
(Юрий Левитанский)
* * *
«Каждый выбирает для себя» -
Очень точно сказано поэтом.
Не кори, не обвиняй любя
И о добром вспоминай при этом.
Не ропщи, не сетуй на судьбу,
Жизнь свою по сути сам ты сделал.
Пусть услышит Бог твою мольбу,
Если что не так, о том не ведал.
Женщину свою ты выбрал навсегда,
Для тебя она была и есть отрада.
И не пожалел об этом никогда,
За любовь твою она награда.
Ну, о том, кому всю жизнь служить,
От сомнений никакого проку.
Может кто и мог неправедно прожить,
Ты всегда желал служить Пророку.
* * *
Смотрю порой я из окна,
Красу деревьев наблюдая.
Их так природа создала,
В нас чувства добрые рождая.
Вот говорят: здесь нет весны,
И осень тоже не заметна.
Да и конечно, нет зимы,
Но сила лета так приметна.
Наверно просто все не так,
Как мы когда-то ощущали:
Вот у дороги красный мак,
А мы его не замечали.
Какой прекрасный цвет листвы:
Пурпурный, желтый и зеленый.
Жизнь не приемлет суеты,
Ее достоин лишь влюбленный.
Что такое любовь?!
Любовь не только на устах,
Любовь в поступках и делах,
Любовь быть может скоротечной,
Любовь бывает долговечной,
Любовь дается людям в радость,
Любовь даруют в благодарность,
Любовь – за искренность награда,
Любовь есть то, что всем нам надо.
Любовь, как антипод коварству,
Любовь – противовес лукавству.
Любовь есть то, что в сердце носят,
Любовь через года проносят.
Любовь бывает снизошедшей,
Любовь бывает сумасшедшей,
Любовь не только наслажденье,
Любовь всегда есть озаренье.
Любовь – она сильнее страсти,
Любовь – когда в ее ты власти.
Ну все – пора остановиться
И в роднике любви напиться…
Моим друзьям
На дорожку все мы вышли беговую,
Ту, что к юбилею повела.
Только осень жизни встретил золотую,
А за ней уже увиделась зима.
Нас судьба по миру разбросала,
Друг от друга оказались далеко.
Жизнь на прочность снова испытала,
Удержаться оказалось нелегко.
Не сломались, тосковали, но не ныли,
В разных странах свой создали дом.
Всё, что было ценным, сохранили,
Чтобы внукам рассказать потом.
Но «потом» так быстро наступило,
Годы пролетели, словно миг.
Седина нам головы покрыла,
А кого-то и финал настиг.
Не хочу я слушать о печальном,
И не стоит о болезнях говорить:
Если в мире мы живем реальном,
Надо людям радость приносить.
Мы и наши дети
Мы
Почему порою дети нас не понимают?
Иногда и мы не понимаем их.
Может потому, что не желают
Слушать наставления других?
В чем-то мы, конечно, виноваты,
Все советы им стараемся давать.
Нам-то кажется, что опытом богаты,
От ошибок можем их оберегать.
Как всегда, хотим, чтоб лучше было,
И о чем-то не пришлось потом жалеть.
Только б сердце от волнения не ныло,
Слишком быстро не пришлось стареть.
Наши дети
Ох уж наши мамы, папы эти!
Как им кажется, что знают больше всех.
Наконец поймите: мы уже не дети,
Просто радуйтесь за каждый наш успех.
Нам сейчас труднее и сложнее,
В ваше время было проще жить.
Потому – сумейте быть мудрее,
Внуков помогайте нам растить.
Ну а мы свою любовь и нежность
Нашим детям будем отдавать.
Но и вашу доброту и верность
Сможем всей душою принимать
Струнка
Натянули струнку, натянули...
По просторам пальцем – боль и звук.
Жизнь проходит словно на ходулях.
Лишь поддержка – нежность чьих-то рук.
Что тебе мое дыханье, милый?
Что тебе, о друг, моя любовь,
Если с легкостью порвав мне струнку жизни,
Склеишь, свяжешь и натянешь вновь?
Одиночка
Историю спасает тот,
Кто расставляет точки.
Не трус, не воин и не жрец,
А просто – одиночка.
Не знает ни любви, ни зла.
Он просто странный гений.
Непонятый. Но жизнь его -
Глобальное явленье.
И если жизнь его не есть
Войн мировых причина,
То есть она всего исход,
Кончина властелина.
Герой не знает слова "страх".
Он расставляет точки.
Герой уходит навсегда,
Назвавшись одиночкой.
Ради любви
Облуплена краска, разбиты бинокли.
Асфальт, серый дождь, отголоски мольбы,
Мосты, отраженья, осколки и стекла.
И все для любви, и все для любви.
И слезы, и взгляды, ненужные фразы.
Давно перебиты, избиты они.
И трусость, и подлость, и страх, и гримасы -
Все ради любви, все ради любви.
Запах жвачки, общественный транспорт,
Дольче, Габанна и Клаб Камеди...
О, Боже! Какая планета большая!
И соткана полностью лишь из любви.
Любовь - это сила, ее не обманешь,
Ведь сила глупа, силе чужд интеллект.
И если тобой она овладевает,
Спасения сердцу невинному нет.
И вот я бросаюсь, я вру, я кусаюсь,
Танцую танго', забиваю мячи.
Ну что, убедился? Теперь-то ты знаешь,
На что я способна ради любви!
Эпизоды
Существует наша жизнь.
Так задумано природой.
Жизнью правит только миг.
Жизнью правят эпизоды.
Гладь под пальцами, отсвет,
Бархат, белизна, велюр.
Ночь, промозглость, сырость, страх,
Солнце, ветер и гламур.
Все фиксирует душа.
Целый век ведутся съемки.
Жизнь - не мир и не страна.
Жизнь - просмотр кинопленки.
Осень
Разум - сам себе пространство,
и в себе создаст из Рая Ад и Рай из Ада.
( Джон Мильтон)
И накатило вновь волною бурной,
И сотней-сотней тысяч мегагерцев...
Уныние с щемящею тоскою
Окутали трепещущее сердце.
И листья осыпаются и тают.
И пыль укрыла тонким слоем стены.
И все заснуло. Разом все устало.
И кровь все хуже согревает вены.
Спокойная прохлада равнодушна.
Не надо ей ни мира и ни прав.
И хочется сбежать, спасая душу,
Всю прелесть тайны так и не узнав.
Сбежать и, преодолевая стужу,
Кроссовки утопить в промозглой луже.
Безумство ли заснуть в снегу на век?
А Джону Мильтону тепла совсем не надо.
Он, создавая мыслью Рай из Ада,
Доказывал, как си'лен человек.
***
Мной солнце любимо больше, чем звезды.
Я вечер люблю, но больше рассвет.
Октябрь мне нравится больше апреля.
И ведь пианист больше я, чем поэт.
Милы мне печены в металл изумруды,
Но больше, когда изумруды - глаза.
По мне лучше львы, чем пантеры и барсы.
И лучше, наверно, петух, чем коза.
Мне нравится больше рычать, а не плакать.
Мне вовсе не нравится быть интровертом.
Я стала милее, я стала ужасней.
Я стала охотницей больше, чем жертвой.
Вспышки
Сиюминутное, лихое,
Сжигает все, что есть, дотла.
Звериный рык, толпа, дорога
И Гарри Поттера метла.
Так непокорен, так бунтарен
Неуловимый скользкий миг!
И звук вдали прервался вдруг,
И ландыш головой поник.
И вспышки, вспышки загорятся,
Погаснут, тело утая.
Из них сложилась по крупицам
Светящаяся жизнь моя.
Итальянка
Я родился на Торговой,
Рядом с банком старый дом.
Лестниц много в этом доме,
«Итальянкой» назван он.
Дом большой – все поместились:
Врач и пекарь, агроном.
В школе первой все учились
На Толстого за углом.
В нашем доме «итальянке»
Знали все мы обо всех,
Здесь мы поровну делили
Счастье, радость и успех.
Если горе – траур в доме,
Если свадьба – пир горой,
В дом любой они приходят
Не обходят стороной.
В этом доме – «итальянке»
Я впервые полюбил,
Гюле из седьмой квартиры
Свое сердце подарил.
С пацанами обучался
Я на лестницах курить,
В женский день 8 Марта
Девушкам цветы дарить.
Изменились и другие
Ныне стали времена,
И соседи изменились,
И у всех мечта одна:
Зал иль кухню увеличить,
Всем достаточно забот,
Может стенку передвинуть,
В доме целый день ремонт.
Строят много новостроек,
Город свой меняет вид.
Странно, видно, я устроен –
Не по сердцу мне они.
Постарел в своем я доме,
Я живу в нем до сих пор,
Потому что дорог он мне -
«Итальянка» - милый двор.
Бакинский Арбат
В Баку прямо в центре, в районе Торговой
Два дома красивых напротив стоят
В народе зовут это место с любовью,
«Книжный пассаж» про него говорят.
Романы, учебники ищем в пассаже.
Умные книги на полках стоят.
Жаль, поколение новое наше.
Почти ничего читать не хотят.
Однако имеет второе названье
Узкая улица между домами.
И по примеру российской Москвы
Бакинский Арбат зовём его мы.
Чтоб об искусстве иметь представление,
В музей уж не ходит теперь население.
Статуэтки, полотна покажут здесь вам.
Стоит немного пройтись по рядам.
Картину в подарок купить вы должны.
Приятно будете удивлены:
Портреты великих, натюрморты, пейзажи
Висят аккуратно на стенках пассажа.
Здесь на продажу чего только нет!
Ищите! Любой вы найдете предмет:
Посуда, хрусталь, ножи, вилки, ложки,
Значки, сувениры и даже матрёшки.
Но не идёт торговля здесь бойко.
Все ходят по площади, смотрят и только!
Порядок такой (я его ненавижу):
Продавцы на товарах цены не пишут.
Продажа картины - большая удача.
Удалось наблюдать мне: седой господин
Две картины купил, статуэтку в придачу,
Похоже, хороший он семьянин.
Я тоже предметы искусства люблю,
Скоплю деньги – тоже картину куплю.
Пока мне сейчас одно удается:
Смотреть на картины лишь остаётся.
Сон
Моя родина – Азербайджан,
А прекрасный Баку – столица.
Хочешь, верь или нет, ты моим словам –
За границей мне город мой снится.
По центральным прохаживаюсь площадям
В знойный день мне совсем не жарко.
Покупаю булку, крошу голубям,
Что подходят так близко в парке.
Захочу, по улочкам Ичери Шахар
С удовольствием погуляю,
Повезет в нардах, кину я «шеш чахар»,
Если нет – земляку проиграю.
Захочу, на Шихово съезжу на пляж,
Полежу на песке, загорая.
Я поем виноград и инжир сладкий наш,
А потом вдоволь мяч погоняю.
Я без лифта взлечу на четвертый этаж
И в квартиру, где мы проживали.
Постучу и спрошу: «Продаете гараж,
Объявление вы подавали?».
Но открывший дверь незнакомец злой,
Мной разбуженный на рассвете,
Спросит тихо: «Чувак, ты что, больной?
Пять утра. Спит жена и спят дети».
Просыпаюсь и вижу: другая страна,
Понимаю, что все мне приснилось,
Но ведь Родина у людей одна.
От тоски сердце сильно забилось.
Шуша
Моя Шуша! Ты - Родина отца,
Ты так красива и горда!
Хоть я в тебе не рождена,
Ты мне любима и родна.
Я помню те прекрасные места:
Булаг и улочки, и пенье соловья.
Душистый сад, уютные дома,
И площадь ту, и горы и поля.
Здесь горный воздух и он настолько чист,
Что опьяняет нас, туманит и манит.
Да, этот край и светел и лучист,
И в снежных облаках орел парит.
Тут пел Рашид и Сара здесь росла,
Мы слышим Хан Шушинского,
Бюль-Бюля голоса.
И Сулеймана, Узеира здесь дома,
А в них – Мугам, мелодия слышна.
Твоя "Гала" ведь мощная была,
И, столько лет спасала от врага.
Неужто эта красота
Так и останется добычей дашнака?!
Отец спросил меня во сне:
"Скажи, кто сейчас живет в Шуше?".
И в сердце боль мою ношу,
Я помню древнюю Шушу.
Она ведь, плача, смотрит свысока,
Моя родная, гордая Шуша!
Сомкнитесь, братья, очень вас прошу,
Верните нам любимую Шушу.
Чингизу Мустафаеву
Народному Герою Азербайджана
Судьба тебя всем одарила:
Талантом, смелостью, умом.
Но жизни дни, всё ж, сократила,
Мы верим в смерть твою – с трудом.
Ты был врачом и журналистом,
И дискжокеем, иногда.
Но, главное, ты был - «Правдистом»
И им остался – навсегда!
Твой голос слышен хрипловатый,
Вернуться всех ты просишь в Кяльбяджар.
Спугнул народ наш враг проклятый,
Как нам ответный нанести удар?
А в Ходжалах мы видим твои слёзы,
Не в силах сердце это пережить!
Застыл ребёнок и старик – в ужасной позе,
Но как хотелось им ещё немножечко пожить.
Искать любил ты в жизни правду,
Хотел её всем людям показать.
И имени обрёл при жизни славу,
Сумел ты кадром факты доказать!
Живые, помните о тех,
Кто вас покинул навсегда.
Среди веселья и утех,
Молясь, их называйте имена!
Тебе, Чингиз, мы памятник воздвигнем,
Ты – верный сын народа моего.
И отомстим - за всех, хоть и погибнем,
Героя будем помнить своего!
Посвящается Шехидам 20 января
Хочу спросить тебя, солдат:
Ты ль дал мне жизнь, чтобы отнять?!
Ты – в садик, в школу нас водил?!
Кормил, поил, растил, любил?!
Какое право ты имел
Убить меня?! Как ты посмел?!
Как матери моей в глаза смотрел?!
Как жить ты после этого сумел?!
Ведь мы с тобой служили вместе,
И были – неразлучные всегда,
Отцы сражались в том же месте,
А Родина была на всех - одна!
Неужто дрогнули глаза?
Нет, не текла твоя слеза.
Фашизм засел в тебе, слегка,
Где наша дружба, где страна?!
Что сделали мы вам тогда?
И не от нас ль ушла Земля!?
Не мы ль бежали от огня,
За то, что в нас полно добра?!
Не к нам ли Горбачёв тогда
Послал убить народ войска?!
За что, хочу спросить тебя:
От горя мать сошла с ума?!
Та ночь беду всем принесла,
Нет дома, где б не горела бы свеча.
Она горит по тем, кто никогда,
Не сможет, просто, плюнуть вам в глаза.
Не сможет вам сказать слова,
И отомстить всем за себя!
Но, эту кровь увидят небеса,
И не уйти тебе от божьего суда.
Тебя настигнет кара всех людей,
За тех отцов, детей и матерей.
За ту погибшую любовь,
За «ни за что» пролившуюся кровь!
Осень нашей весны
Вот и всё: мы расстались навеки,
И не светит нам больше луна.
Но ручьи с гор текут, словно реки,
Солнце греет, приходит весна!
В нашем мире любви всё погасло,
Я спускаюсь с вершины во тьме.
И как дети, мы, в поисках ласки,
Не хотим покориться судьбе.
Осень нашей весны наступила,
У любви пожелтела листва.
Градом слов всё вокруг перебило,
Незаметно подкралась зима.
Мы, как дождь, в землю слёзы роняем,
Но от них не раскрыться цветам.
И, как время, мы счастье теряем,
Нет, не сбыться всем светлым мечтам.
Осень нашу любовь растоптала,
Не ценили мы эту весну.
По дороге цветы растеряла,
А теперь подбираем золу.
Той весной ты ко мне постучался,
И шептал так красиво слова.
Так умело мне в сердце пробрался,
Я поверила в эти глаза.
Как вдыхал аромат моей пряди,
Ты в душе моей видел себя.
Но исчезли тех дней нити связи,
Так легко потерял ты меня!
Говорил, что ты рай мне подаришь,
Но прошла тёплых дней череда.
Каждый день ты в глазах моих таешь,
Да, ушла, убежала весна.
Ты судьбу на ладони угадывал,
Обещал, что её сотворишь!
И со мной наше счастье загадывал,
Но теперь нет уж слов, ты молчишь.
Нас настигли: ненастье, морозы,
Кровь и чувства остыли от льда.
И в саду не цветут наши розы,
И осталась голубка одна!..
Город у моря
Был когда-то нацией единой,
И сердец любовью переполнен…
Нет понятий даже в медицине,
Чтобы городом был кто-то болен.
Солнце вечно не давало зябнуть,
Море ему ноги омывало…
И от этого никак нам не отвыкнуть,
Даже в зоне недопонимания.
Как вдруг резко все переменилось,
Жаль, не воротить былого счастья.
В страшных снах такое нам не снилось,
Что разделят город на три части
И начнут сосать как кровь из вены,
Нефть - проклятье-золото народа,
Не давая отдыха и смены,
Вытянут все соки год за годом.
Побережье на куски разделят,
Запретят смотреть, прикрыв забором,
И потомки наши не поверят
О свободном море разговорам.
Город вечный разбивая секторами,
Насаждать начнут железобетоном.
И с корней деревья рвать руками,
Не считая гибель их – уроном.
Без души оставили свой город,
О котором лишь мечтать осталось.
Мало «могикан» - в основе сброд,
Не испытывающий даже жалость…
….
На руинах города чужого,
Ни слепых, ни зрячих он не ведал.
Прожил в поисках совсем другого,
А в итоге - вовсе ничего не сделал.
Летний ветер
Летний ветер ночной нагонял печаль,
В битве с ним одному мне не устоять.
Мне душа говорит, что ей тоже жаль,
И готова простить, кого мне не знать.
Бьюсь один на один, и я не фаворит,
Мне бы только добраться бы до утра.
Там узнаю, что новый день мне сулит,
Пропущу сквозь себя его до нутра.
Безумством креститься, не привыкать,
Одиночество стало уж частью меня.
Этой ночью гостей, увы, мне не ждать,
Все, кто мог, посетили в течение дня.
Лето, ночь, а звезд и луны не видать,
И лишь ветер приносит собою грусть.
Уходя, я надеюсь, ветер сможет забрать
Все те мысли, что мне не давали уснуть.
Уходя…
Уходя, не давай ничего мне понять,
Молча взглядом скажи «не вернусь».
Обещаю, не буду кричать, умолять,
Лишь в душе разгорится грусть.
Уходя, я прошу, соблюдай тишину,
Ту, что вечно берег и хранил.
Не давай осознать мне свою вину,
Что б с прощеньем к тебе не звонил.
Уходя, забери весь огонь из души,
Чтобы вновь возвратилась зима.
Не жалей, не грусти, и жить поспеши,
Жизнь со мною тебе не нужна…
Уходя, не пиши мне пустые слова,
Что, мол, кто-то из нас виноват.
Это жизни очередная глава,
Я клянусь, что и ей был я рад.
Уходя, не давай ничего мне понять,
Лишь оставь на столе чистый лист.
Я осмелюсь понять и на нем написать,
Одним словом, что я эгоист.
* * *
Пока весь мир вокруг неё спешит,
но не успеет,
Пока мужчины, те, что с ней, не любят
и не греют,
Пока глаза друзей вокруг от зависти краснеют,
Не будет спать, не будет ждать,
надеяться и верить…
Та, чье проклятье – красота, и ум, и смелость.
Но все же мелочь.
Она гуляет по утрам, одна,
вдоль Каспия прибоя.
В глазах усталость и печаль,
а вдруг сдалась без боя?
Не может быть! Судьба? Иль рок,
ей быть всегда одною?
Наедине с собой, без сна.
О, как прекрасна и нежна,
Но не невеста, не жена,
порой самой себе смешна…
До слез смешна.
Творцам
На одичалом рисунке творца,
Что в бутылки вина утопился
И с землей плодотворною слился,
Уловил он нежданный конец...
Свет и тень перешедшие в тьму,
А добро омывая лишь кровью,
Описать он старался злословье...
Зависть – вечную нашу чуму.
Тот поэт, что рифмует слова,
Передал нам тонами все чувства,
То веселья огнём, а то грустью
Зажигала и гасла людская молва...
Это мерзко, он знал. И, брезгуя кисть,
В вине, не щадясь, гасил свое горе.
И зарыв свой талант в алкоголе,
Умудрился он в омут себя опустить...
От себя убегаем
Всё чего-то боимся. От любви убегаем.
А потом (спустя время) себя же ругаем
За несмелость, притворство, за чувствоубийство
И за то, что не можем найти в жизни смысла...
Только поздно – убито, зарыто и сгнило.
Не вернуть, не забыть. Образ близкий и милый
Лишь во сне иногда, вызывая затменье,
Прилетает то песней, то стихотвореньем.
Не жалей!
Я прошу, ты только не жалей!
Что с того, что чуть пожили в сказке?
Что не злой колючий суховей,
а Хазри дарил нам свои ласки?
Я прошу, ты просто улыбнись,
вспоминая радость нашей встречи...
Хочется сказать: «Ещё не вечер!»
и взлететь с тобой на пару ввысь.
Хочется... но, стоп!
Мечты мои...
Мчитесь вы, и нет вам остановок.
Вот опять держу в руках осколок
от разбитой надвое любви
и шепчу: «Не бойся, не жалей
нежности и радости своей!».
Ты был её…
Ты был её мужчиною. Она твоею женщиной.
Но как-то раз решили вы, что счастьем не отмечена
Дорога ваша грешная, объятья ваши нежные,
Что после ожидают вас лишь слёзы безутешные.
И бросили надеяться, ждать встреч, тянуться, каяться...
Но (сущая безделица) печалится красавица.
Не в радость претенденты ей на счастье
«безупречное», –
Тоскует по далёкому, чужому... И, конечно, я
Ей приводила доводы, высмеивала дурочку,
Такую непутёвую, такую красотулечку...
Мол, прошлое – есть прошлое.
Мол, счастье твоё в будущем!
Ты – милая, хорошая... Да, Боже мой! Ты – лучшая!
А он? Так он непрошенный. А он? Так он негаданный.
Метелью запорошенный, он уничтожен градами.
Она же улыбнулась мне улыбкою доверчивой:
«Он был моим мужчиною. А я... ничейной женщиной...».
Лучше не приходи
Лучше не приходи,
даже если я вдруг позову.
Даже если скажу: «Без тебя мне тоскливо и холодно».
Даже если явлюсь сновидением, как наяву, –
лучше не приходи
и не слушай души своей доводы.
Без тебя я жива,
а с тобою могу умереть
от желания, нежности, от безысходности.
Ну зачем, мой хороший, мой милый, тебе моя смерть?
Лучше не приходи.
Я тогда расскажу тебе все свои новости, -
когда время залечит саднящую болью дыру
на том месте, где сердце должно быть,
и станет немного полегче.
Когда рядом с тобой я почувствую, что не умру,
даже если обнимешь,
а только с улыбкой замечу:
«Классно, что ты пришёл,
дорогой мой,
а время-то лечит!»,
а пока...
лучше не приходи...
Ты сегодня мне снился
Ты сегодня мне снился,
меня когда-то любивший,
мне когда-то так веривший,
мною неоценённый.
Снилось, будто приехал,
доверчивый нежный влюблённый ,
Не родившийся принцем,
ко мне, не принцессой рождённой.
Мы смеялись беспечно
над всяческими пустяками.
Ты старался к рукам
прикоснуться (как будто случайно) руками.
Ну а вечером свечи
зажгли и, в глазах отражаясь,
они таяли тихо
пред нами в грехах своих каясь.
А потом я проснулась.
И звучало тихонько два слова:
«Столько лет! Столько лет...»
повторяла я снова и снова...
Столько лет мы с тобою
прожили бездумно не вместе.
Ты не стал женихом мне,
а я не стала невестой...
Столько лет нас бросало,
то вниз, дорогой мой, то вверх.
Может быть, мы достойные счастья
(кто знает), а может и нет.
Но
Ты сегодня мне снился,
меня когда-то любивший,
мне когда-то так веривший,
мною неоценённый.
Снилось, будто приехал,
доверчивый нежный влюблённый .
Не родившийся принцем,
ко мне, не принцессой рождённой.
* * *
Я думала будет больно,
а оказалось – пустяк.
расстались. вздохнули вольно.
и не наперекосяк
пошла жизнь. напротив, ровно,
без охов-вздохов и слёз.
живём мы с тобою, словно,
всё было так... не всерьёз...
Чего ж было мало?
Ему поэтесса стихи посвящала,
Дарила любовь. Но ему было мало.
Хотелось чего-то, чего - сам не знал.
Возможно, искал идеал.
А у поэтессы любовь догорала...
Заботы и нежности ей не хватало.
Её «идеал» стал холодным, как лёд.
Да кто их, мужчин, разберёт...
И вот этой пары, как пары, не стало.
Он всё вспоминает: «Чего ж было мало?»...
Она тихо плачет: «Кого так искал он?».
Но всё улетело, исчезло, пропало...
И не повторить дней ни хмурых, ни ярких.
Не соединить этих двух, непонятных.
Как будто любивших, как будто страдавших,
Как будто бы счастье друг в друге познавших...
* * *
случился дождь в моём любимом городе,
такой прекрасной чистою мелодией,
что вся природа замерла и слушает,
как застилает он дорожки лужами.
Ненавижу войну
О чём мне писать?
Как теряли родных сыновей?
О чём мне писать?
Как враги убивали детей?
О чём мне писать?
О слезах, о разбитых сердцах?
О чём мне писать?
О гробах, об убитых отцах?
Я буду писать!
Пусть услышит весь мир «Геноцид»!
Ответьте же детям, как были убиты отцы?
Где их сыновья, вы сумеете мамам сказать?
Нет. Видно, вы можете только людей убивать…
О чём я пишу?
Я о боли жестокой пишу.
О чём я прошу?
Я лишь мира кусочек прошу.
И пусть не залечит ничто эти раны
и боль от потерь.
И пусть невозможно вернуть ни мужей,
ни убитых детей…
Я всё же кричу:
«Все мы, люди, под Богом, стоять!».
Я всё же кричу вам:
«Не смейте! Не смейте стрелять!»
Я всё же шепчу: «Ненавижу убийц и войну!
Оставьте в покое, убийцы, родную страну!».
Мой Ходжалы
За что растерзали,
сожгли, растоптали
родной Ходжалы?
За что же стреляли,
под танки бросали
народ Ходжалы?
Снарядами землю
твою забросали
враги Ходжалы.
Людей наших зверски
в лесах убивали
враги Ходжалы.
Слезинки ребёнка
не стоит, поверьте,
вся ваша игра!
На суд миллионов
вы правду доверьте,
ведь правда одна!
Завалена трупами,
кровью залита
земля Ходжалы!..
Не видит лишь жёсткий душой
ГЕНОЦИДА
В родном Ходжалы…
Осень
Жёлтые листья печально
Кружатся и падают,
В медленном танце смертельном
На землю летят.
Больше в сём мире они
Никого не порадуют…
Падают наземь и тихо от боли молчат.
Стона не слышит
Прохожий случайный и ветреный,
Медленным танго смертельным
Любуется всласть.
Падают листья. Дождливый
денёчек безветренный.
Тихо ложатся в осеннюю
Слякоть и грязь.
Осиротели деревья
На долгую зиму холодную.
Больше не шепчет листве
Лёгкий ветер сказаний и саг…
Время пройдёт. Вновь примчится
Весна хороводная.
Зазеленеет опять наш
Проснувшийся сад!
Мне больно, люди!
Как больно!
Грязью залепили в спину.
Я обернулась, -
Ком летит в лицо!
Не объяснили мне,
В чём я повинна.
Облита грязью низким подлецом…
О… Мне сочувствуют,
Но только это ж ясно,
Слова сочувствия
Подчёркивают грязь,
Которой так легко
И беспощадно
Меня облила подленькая мразь!
Я – цель сегодня.
Только помни, скептик,
Готовься.
Может, завтра твой черёд!
Он ищет жертву,
Этот грязный сплетник,
И, может, скоро новую найдёт!
Лети, моя дочь!
Ну, лети, моя дочь, ты же птица,
У тебя два прекрасных крыла.
За любовь и за жизнь надо биться,
А не робко следить из угла.
Поднимись над мирской суетою,
Не топи себя в быт, грязь и хлам!
Оставайся самою собою, -
Жизни миг нам для этого дан!
Пусть кричит кто-то: «Ты – не такая!»,
Кто-то злости швырнёт тебе вслед…
Да, родная моя, «Я другая!» –
Можешь смело сказать им в ответ, –
Я хочу в небеса взвиться птицей
И, мечтая, витать в облаках.
Не могу с суетою смириться.
Я уже победила свой страх!».
Любить или не любить?..
Так что же делать?
Как решить,-
Мне быть с тобой
Или не быть?
Мы разных наций
И меридианов…
Они мне разрешат
Тебя любить?
Прости… «Они»…
Ты знаешь кто – чужие.
«Чужие» лезут,
всюду нос суют.
Они такие…
Знаешь сам какие!
«Они» нам к счастью
закрывают путь!
Маленький котенок
Приблудился маленький котёнок,
Жалкий, беззащитный и худой.
Выброшен на улицу из дома
Властной и безжалостной рукой.
Бедного малышку всяк обидит,
Не заметит или пнёт ногой,
Слёз кошачьих ведь никто не видит!
Крохотный комочек, всем чужой…
Плачет маленький кисёнок у порога.
Он простужен, болен и избит.
Будьте милосердней ради Бога!
Вслушайтесь, что сердце говорит?
Чудеса мира
I
В небе чистом свои письмена…
Это образы иль имена?!..
О, как много чудес на Земле!
Иней чертит узор на стекле!..
Несказанный цветок на стебле,
Откровенья души вдруг во сне
И Любовь, что дарована мне!..
II
Куст сирени с пожухлой листвою!..
Не весной, не глубокой весною!
В середине бабьего лета!..
Как возможно?!. Возможно ли это?..
Позабыть я его не cмогу –
Навсегда в себе сберегу…
Так любовь не подвластна летам,
Вновь цветёт вопреки всем годам!..
Город любви – Город огней
I
Самолеты летают по небу,
Бороздят корабли Океан,
Ну а я (правда то или небыль?!..)
В снах своих обошла сотни стран…
И летала ли там я по небу
Иль плыла, бороздя Океан?!..
Только многие страны изведав,
Не нашла лучше той, что Бог дал…
Город Баку – город огней,
Редких красот, щедрых людей;
Город в ночи – город чудес,
Елка в огнях, сказочный лес.
Венеция Азербайджана –
Мой город славен красотой;
Венеция Азербайджана –
Мой город славен добротой.
Мой город – лучший для меня!
И не сравним он ни с какими –
В нём больше Света и Огня,
Любви в нём больше, больше Силы!
II
Особенный город Баку!
Я жить без него не смогу!..
Люблю Петербург и Москву,
Но не мыслю себя без Баку!..
Баку – Отчизна моя!
Баку – столица моя!
В Баку – могилы родных,
Бесконечно людей дорогих!..
В Баку – работа, друзья!
Баку – родные края!
Баку – школа жизни моя …
Лишь в Баку может жить
Фикрия!
P.S.
И мне жаль ту часть
человечества,
Что способна прожить без
Отечества!..
* * *
(Мысли по поводу одного
интервью с Татьяной Дорониной)
Постыдно богатые
и отчаянно бедные,
Старик дрожащий
На хилых ногах…
Так в речи своей
актриса великая
Оценку эпохе
и жизни дала!..
Пусть будут богатые!
Могут быть бедные,
Но только не бедные
ликом, душой!..
И пусть старики
и старушки убогие
Достаток имеют
при жизни земной.
* * *
Счастливая из счастливых,
Не была ты ничьей женой;
Счастливая из счастливых –
Ты не знала судьбы иной …
Не бил он тебя, не ласкал он,
От тебя не бегал к другой …
Счастливая из счастливых –
Ты не знала «отлив и прибой»…
Лишь слёзы лила ночами,
Осушая стакан воды,
Пытаясь своими мольбами
Замолить все его грехи …
Счастливая из счастливых –
Ты любить умела весь мир;
Счастливая из счастливых,
Был не нужен тебе кумир …
Счастливая из счастливых –
Ты не стала ничьей судьбой;
Счастливая из счастливых –
Ты не знала судьбы иной?!!
* * *
Токаревой Любови Валентиновне
Четыре океана наш мир
должны спасти!..
То Вера и Надежда,
то – Радость и Любовь.
Мы, ими упиваясь,
родиться можем вновь.
Мы, ими упиваясь,
на жизненном пути
Способны радость Жизни
в Надежде обрести.
Мы, ими упиваясь,
на жизненном пути
Способны вместе с Верой
Любовь свою найти.
Письмо другу
Я очень хочу, чтобы счастлив был ты,
И чтобы своей ты достигнул мечты,
И чтобы любви не потух огонек,
А рос, расцветал, как волшебный цветок!
Будь счастлив мой друг, я желаю тебе
Быть мудрым в любви и счастливым в судьбе.
Я очень хочу, чтобы ты был любим,
И был бы наполнен желаньем своим.
Желанье твое, словно солнце горит!
Но разум сердито душе говорит:
Не так, всё не то, не твоё, подожди!
Пусть солнце уйдет и прольются дожди.
Пусть выпадет снег, пусть наступит весна,
И может тебе улыбнется она.
Весна улыбнется и скажет: мой друг,
Встряхнись, оглянись, посмотри-ка вокруг!
Я верю: любовь тебя ждет впереди.
Ты жарко в объятья ее упади.
Люби всей душой, не жалея себя.
Прощай же, мой друг, обнимаю тебя!
Грусть
Сколько в жизни мы не замечаем
Света и сердечного тепла.
Сколько в жизни мы своей теряем
Чувств, сжигая их дотла.
А они, те чувства, тлеют, тлеют
И все ждут, что малый огонек
Сердце разогреть сумеет,
И в холодный зимний вечерок
Сердце затрепещет словно птица,
Вырвется из клетки и взлетит!
А пока оно всего боится,
И морозом душу леденит…
Сколько в жизни мы не замечаем
Света и сердечного тепла.
А потом, потом мы все скучаем
И жалеем мы, что жизнь прошла.
Я хотела тебя до слез
Я хотела тебя до слез,
Я мечтала о тебе в тиши.
Ветер все плохое унес,
И упала тяжесть с души.
Вместе быть нам не суждено.
Или будем когда-нибудь?
Мы не знаем, что нам дано,
И когда мы пройдем свой путь.
А пока я хочу быть с тобой,
Лишь с тобой и ни с кем иным.
Не хочу играть я с судьбой,
Но хочу, чтоб ты стал моим.
Работа
Работа, работа, работа,
Ты вкалываешь –
суббота…
Воскресный день бежит,
Душа твоя кипит.
Работа, работа, работа,
И в разуме –
забота…
Любовь в душе горит
И жизнь благодарит.
Работа, работа, работа,
Ты завершаешь
что-то.
Судьба опять вершит,
И жизнь стремглав летит.
Зима в Набрани
В Набрани зимняя природа
Так живописно расцвела.
То тут, то там - снега, сугробы…
И жизнь всю вьюга замела.
При виде стужи одинокой,
При виде зорьки вдалеке,
Снега белеют, да в глубокой
Реке камыш стоит златой.
И желтизна его сухая
Так выделяется вдали
На фоне голубого,
На фоне снега и зари.
* * *
Я знала любовь,
горячую, чуткую,
Она запорхала стрекозкою кроткою.
И песня цветов, по-весеннему звонкая,
Смешалась во хвое
с иголочкой тонкою.
Я знала любовь,
безмятежную, страстную.
Она так терзала
всю душу безвластную!
И слезы текли,
проскользнув так бесшумно
В реку бурлящую,
в душу кипящую.
Душа все страдала,
томилась и млела,
Будто ее твоя плоть не хотела.
Она все бурлила,
витала, мечтала
К сердцу прижаться
на грани развала.
Но вот солнце ярко
лучом обогрело,
И души сплелись
обвенчавшись несмело.
Любовь заискрилась
и вновь заиграла,
В огне растопилась
и счастьем пылала!
Когти
Яне Кандовой
Как-то раз я снимал с высокого шкафа
случайно оказавшуюся там кошку,
мою кошку, которая
живет вместе со мной
вот уже много лет.
Ласковая, добрая, отзывчивая… мягкая.
Потеряв точку опоры,
кошка со страху максимально
выпустила
сразу все свои когти,
и я ужаснулся, увидав это оружие,
таящееся в мягких подушечках
кошачьих лапок.
Двадцать желтых, кривых острых крючьев –
бр-р-р!
Так вот чем ты вооружена, моя киска!
И я подумал мимоходом (так, вскользь) –
а может, и в моей мягкой
душе
таятся такие же жуткие когти?..
О, не потерять бы точку опоры!
Австралопитек
Нурлане Кязимовой
Время действия – четвертичный период
кайнозойской эры,
плейстоценовая эпоха,
говоря проще – миллиона два лет
тому назад.
Место – Африканский континент,
точнее, тот его уголок,
который позднее, много позднее
назовут
Кенией.
Саванна, жара. Все идет как обычно.
И вдруг – что-то случилось,
что-то непонятное и тревожное:
на миг померкло солнце, словно при затмении
(но это не затмение, нет),
все замерло, и даже насекомые
перестали стрекотать.
Странная тишина. Странные сумерки…
Проникнитесь моментом, твари –
протруби, слон;
взгляни, могучий лев;
очнись от дремы, леопард;
насторожись, антилопа;
разуй глазки, носорог;
всхлипни, жираф;
рви на себе волосы, павиан;
а ты, страус – спрячь голову в песок,
если ты действительно умеешь
делать
это.
Но что же случилось?
А случилось нечто важное,
момент истины,
поворотная точка истории:
австралопитек взял в руку
камень
с острым краем,
и впервые задумался
над этим.
О, все прочие земные твари,
готовьтесь – австралопитек вам всем
еще покажет!
Нахмурься, Природа –
и тебе достанется порядком,
ибо обезьяночеловек
всерьез решил
стать
человеком…
(Прошло минутное затмение, все задвигались,
занялись своими делами,
все пошло своим чередом;
увы, никто,
никто не обратил внимания
на австралопитека,
стоящего посреди саванны на полусогнутых ногах
и с камнем в мохнатой
передней
лапе…).
Верный путь
Подбери меня в поле утром,
Забери в дальний путь с собою,
Если станет до слёз трудно,
По щеке я сбегу слезою!
Без тебя мне земля – горе,
Даже мало самой Вселенной,
Я хочу стать твоим полем,
Я умру без тебя, наверно.
Не бросай меня в рай с горя,
И в аду не оставь в радость,
Ведь погибну в раю вскоре,
А в аду превращусь в праздность.
Мы пройдём по земле вместе,
Нам дорога судьбой ляжет,
Пропоём все свои песни,
А любовь верный путь укажет!
Люблю тебя!
Я люблю тебя сердцем уставшим!
Я люблю тебя сердцем озябшим!
Я люблю тебя сердцем горячим!
Всей душою люблю, не иначе!
Я люблю тебя, сердцем болея,
Я люблю, ни о чем не жалея!
Я люблю тебя в полной осаде.
Я люблю тебя всю в шоколаде.
И любил я всегда – не отныне,
В сладкой дрёме и горькой полыни.
И с годами люблю я как прежде,
Ты мой парус в дороге к надежде.
И душа расцветает и дышит,
Только голос едва твой услышит.
Я люблю! Во всемирном пространстве,
Ты песчинка, но мне - море счастья!
Супруге Марине
Я по Свету бродил,
Всё кого-то искал,
Мимо древних могил,
И взъерошенных скал.
Но судьбою дано
Мне одно лишь понять,
Что дороже всего
Мне детей моих мать.
Та, что рядом совсем,
И в беду и в покой,
Что пожертвует всем,
И прикроет собой.
Нет, не стоит искать,
Всё имеешь уж ты,
Только надо понять,
И не «строить мосты».
Нет роднее её,
Нет на свете, добрей,
Всё плохое ушло
В пустоту миражей.
Очень сильно люблю,
Даже трудно понять,
Если рядом стою,
Так и тянет летать.
Не смотря на года,
Всё сильней и сильней,
Ты как в небе звезда,
Только ближе, теплей!
Зов космоса
Оконце тихо распахнется,
И светлоликая луна
Тебе сердечно улыбнётся,
Прогнавши прочь остатки сна.
Приковывая томным взглядом,
Читает мысли через взор,
Пусть далека, но будто рядом,
Душевный просит разговор.
Сквозь серебро её свеченья,
К тебе послание летит,
Вмиг подымается волнение,
Сам космос что-то говорит.
Закрой глаза, расслабься телом,
Представь, частица ты всего,
И духом слабым, неумелым,
Услышь созвучия его!
Можжевеловая тишина
Тишину я вдыхал можжевеловую,
Над речушкой стоял у моста,
В том краю, где берёзою белою,
Все в округе забиты леса.
И в озера, как небо лазурные,
Смотрят ивы, к воде наклоняясь,
И луга, что травой изумрудною,
Машут по ветру, низко склоняясь.
Только песня в выси журавлиная,
Как единственный звук c небес,
Вся природа, такая любимая,
Гор вершины, и реки, и лес.
Не окинуть всю взглядом родимую,
Но так просит на волю душа,
В вышину можжевелово-синюю,
В край, где можно мечтать не дыша.
Голубь Сумгаита
Белый голубь, летящий к морю,
Крылья плещут свободы силой,
С ним душа, что рвётся на волю,
Только жаль, не летает милый.
Вдаль, на море, глядит годами,
В его теле стремлений страсти,
Подойдём к нему вместе с вами,
Через путь череды ненастий.
Нас по странам жизнь раскидала,
Под скрежещущий свист картечи,
Шепчет ветер у пьедестала,
В ожидании новой встречи!
Ты иди
Это песня поёт в груди,
через трудности, зной и холод,
И зовёт тебя: ты иди,
пробирайся сквозь жизни омут.
Раскрывает перед тобой
разноцветные серпантины.
Разум страстный, такой живой
дорисовывает картины.
В этой песне мечта судьбы,
очарована заклинаньем
В океане большой любви,
переполненном пониманием.
И мелодии чистый звук
раскрывается в чистом небе,
В паутине своей паук,
Подтанцовывает, не дремлет.
Освещён тот далёкий путь.
Это арфы вокруг играют,
Хоть и труден он, ну и пусть -
Всякое на Земле бывает.
Если песня ещё с тобой,
Значит полный, дружок, порядок.
Пусть ворчит и скулит другой,
Путь такой будет чист и гладок.
Приведёт он тебя в чертог
С изумительным ощущением,
И всей жизни один итог
Покорит своим наслаждением!
На острие
На самом острие голубизны,
Где океан соединился с небом,
Невинных две весёлых новизны,
Беседовали не спеша, о бренном.
Легко порхали над водой, они,
Соединялись в пыл прикосновенья,
За много вёрст, в полуденной тени,
Два сердца ощущали вдохновение.
Влюблённым тем не надо слов,
Блеск глаз стал языком волшебным,
Страсть поглотила, вечная любовь,
Мир сделав упоенно–беспредельным!
У мысли нет границ
Стекает небо вдаль ночного моря,
Так много в отражении штиля звёзд,
Призывно тянет в бесконечность воля,
Лишь крылья отрастить не удалось.
И запах соли в каждом лёгком вдохе,
Свет лунный лёг серебреным крылом,
Всех ощущений маленькие крохи
В душе собрались пламенным огнём.
Сиянье ночи дарит миру упоенность,
Зовёт огнями тысяч дивных солнц,
И понимаешь человеческую тленность,
Ограничитель всех вселенских грёз.
Но нет границ у наших вольных мыслей.
Воображенья пыл уносит к звёздам, вдаль.
Туда, где мир разложен, яркий, чистый,
Пусть вечным странником,
но этого не жаль!
Страх
Где-то в дебрях души, затаившись впотьмах,
Тонким писком пищит завороженный страх.
Все, пытаясь сказать, - побежали скорей,
Чтобы спрятаться там, за просветом алей.
Он боится всего, даже шороха днём,
Словно зверь, что однажды обжегся огнём.
Не даёт он дышать, порываясь сквозь тьму,
Ведь понятие покой не известно ему.
Столько лет он сидит, тяжкой болью во мне,
Весь трясётся как лист от теней на стене.
Я, пытаясь постичь, в чём причина его,
Много тропок прошел, чтоб понять, отчего.
Видно, мне не узнать, в чём же суть, и порой
Я от злобы теряю свой сон и покой.
Только всё же придётся, на боль не глядя',
С ним однажды расстаться, рукой поведя.
Нет уж более мочи жить со страхом своим,
Всё, что он напророчит, растворится как дым.
Вот тогда я, однажды, привольно вздохну,
И, возможно, вальяжно, с улыбкой усну.
И во сне я увижу целый мир пантомим,
Тот, что ввек не увидеть, со страхом своим.
Вычурная небыль
Встанет ясно солнце над землёю,
Отогнав задумчивую дымку.
И заря проснётся за горою,
Сняв с неё туманную косынку.
Пробудится ветер среди сосен,
Лишь слегка верхушками играя.
Золотая в дверь стучится осень,
Умиротворенье навевая.
Но ещё не улетели птицы,
И не все деревья пожелтели.
По утрам давно уже не спится,
Не лежится в тёпленькой постели.
Весь туман стекается в низину,
Заметая колдовские чары,
И стоят деревья-исполины,
Ветви пораскинув величаво.
Точно в сказке розовое небо,
Над горой орлы кружатся парой.
А на сердце вычурная небыль,
От природы томно-запоздалой!
Белый ворон
Будто в пену морскую одеты,
В белых брюках и белых рубахах
На подмостках собрались поэты.
Диспутируют что-то о страхах.
И стихи разлетаются стаей,
Как попкорн, вылетая из печки,
В том бездонном сплетении тая,
Разговорной, тяжелой картечи.
Дифирамбы поют прошлым летам,
Собирая отдельные строки.
Удивляя прекрасным куплетом,
А на стенах сырые потёки.
Не вдаваясь в основы проблемы,
Поднимусь к ним на пыльную сцену,
Как птенец, молодой «теоремы»,
Погляжу я на бренную землю.
И костюм мой до ужаса чёрен,
Нет, не петь мне чужие сонеты,
Явно многим я тут белый ворон,
Как чужак с отдалённой планеты.
И во мне есть, поверь, точка зренья,
Невзирая на блики на стенах,
И полна уже чаша терпения,
Хоть завесьте весь мир в гобеленах.
Говорю только то, что считаю...,
Хоть порой всё идёт безобразно,
Только вот в облаках всё летаю,
Часто тратя все силы напрасно.
Вечная песня
На берегу весеннего ручья,
Журчащего мелодию любви,
Сидели вместе ты и рядом я,
Насвистывали что-то соловьи.
Резвился ветер в кронах тополей,
Под заревом закатного огня
Земля шептала девушке: «поверь…»,
Травою ранней весело звеня.
И раскрывалась скромная душа,
Нам улыбались дикие цветы,
Я, сердце затаив и чуть дыша,
Ждал, как отреагировала ты.
Тобой услышан зов родной земли,
Он отразился искрою в глазах.
Любовь мы вечной песней нарекли,
Друг другу даже слова не сказав!
Все братья
Мне горой закрывает небо,
И не видно отсюда моря,
Я ни разу за ней не был,
Сердце рьяно зовёт на волю.
Доберусь до конца ущелья,
На высоком изломе встану,
И проснутся в уме поверья,
Те, которым я верить стану.
Подивлюсь я родной природе,
И услышу прибоя волны,
Погляжу, как всё небо вроде
Опускается в воду томно.
От чудес таких только чтобы
О горах родных не забыл я,
Полечу, как летят совы,
Словно есть за спиной крылья!
Огляжу всю вокруг землю,
И обратно к родным пенатам,
В красоту от души поверю,
Добротой поделюсь с братом.
Мы давно уже все братья,
Может, кто-то ещё не понял,
И за землю идти ратью,
Не смотря на ранги и троны!
*****
Известны только три извечных вещи,
Которых наблюдать мы можем без конца,
Вода текущая, огонь и звёзды в вышине.
Быть может, кто-то скажет, есть похлеще,
Такого я пока не встретил мудреца,
Который был готов к рассказу при луне.
Не надо нам многострадальных объяснений,
Сижу в тиши, на речке, у костра, и звёзды,
Как пробуждения сигналы, блестят на небе.
Мой взгляд, мой мозг, в среде преображений,
Ночь на дворе, наверно уже поздно,
А я как мумия, как запеченный в хлебе,
Гляжу на воду, на огонь, и вижу звёзды!
И скосомырдилась Луна
...И пали тени на плетень,
Связав его кудрявой ложью,
И битый искренностью день
Скатился к времени подножью.
И скосомырдилась Луна,
И ночь, играя шутку злую,
Обхохоталась до красна...
Сейчас я это нарисую.
А что потом?
...И был восход
Волной кровавою помазан.
На фоне жизни - черный кот,
На фоне сна - печали ваза...
Потом?
...Разлился тут и там
Тяжелый звон - не колокольный,
Звон по судьбе её, глазам,
По дому в пламени агоний...
Потом?
...Украли акварель
И холст в линеечку косую...
Нет-нет! Верните это ей!
Пожалуйста... Она рисует…
Постучи в мою душу
Постучи в мою душу весной.
Я пошью ей в преддверии лета
Сарафан из мечты с бирюзой...
А сейчас не откроет - раздета.
А сейчас она разорена
Ненасытным враньем, безнадегой,
Ледяными ночами без сна,
И поэтому сделалась строгой.
Не встречает гостей неглиже,
Не взбирается к ним на колени,
Не искрится и даже уже
Не бросает к подножию тени.
Это раньше один из менял,
Вопреки злобных слов камнепаду,
Метражами мечты продавал
За доступную разуму плату.
Но теперь он ушел на покой,
И товар дефицитней стал втрое...
Постучи в мою душу весной,
Приодену её, и откроем.
Танго одинокого дождя
С неба крошки белых облаков
Ветер смел ладошкой на ладошку,
Шелковые скатерти богов
На восток сползают понемножку.
А с других сторон на смену им
Тянутся увесистые шторы,
Создавая трепетный интим,
Тишину навеивая, чтобы
Разума мгновение спустя,
Заиграло, чувствами ведомо,
Танго одинокого дождя
По заказу молнии и грома…
В репертуаре сердца
В репертуаре сердца
множество разных песен –
песни любви и разлуки,
ненависти и встреч.
Краткие песни счастья
созданы сердце нежить,
длинные песни горя
созданы сердце жечь.
В репертуаре сердца
шумный покой попсовок,
бешенство рок-металла…
Всё как на сцене, но
может быть к сожаленью,
может к аплодисментам,
только под фонограмму
петь ему не дано…
Дождь
Дождь...
Мелкий, пугливый и лысый,
Цвета мечты на сарае,
Вкуса фасолевых мыслей
По переулкам шныряет.
Ждёшь:
Высохнет счастье де-юре,
Молнии стрельнут по бедам,
И, тряханув шевелюрой,
Ливень пойдет по проспектам!
Что ж...
Добрые люди не судят
Ждущих чего-то иного,
Только не плачь, если будет,
Не обозлись, когда снова
Дождь...
А нечем делиться
…А нечем делиться – всё съедено,
затоптано и загажено…
Ажурной шалью надеждиной
полы моет ангел ряженый.
Косынкой вериной – шелковой –
уста откровенья замотаны.
Ты так тяжемедленно шёл ко мне,
как ходит с богатой охоты,
кому сотрапезник не нужен…
Теперь же – делись на милость
радушием и простодушием.
…А нечем делиться – выдохлись.
По профилю тени весны
По профилю тени весны, через сны
надежда спускается, сходит на "нет",
как из-под прикрытого века Луны
солнечный свет.
Но стоит весне обернуться чуть-чуть,
надежда поднимет упрямую грудь
и ринется к свету на полное "да"
через года.
Тебе, Ветер с Луны
Н.Р.
Какой ты смешной, Ветер…
Нашёл, куда свалиться с Луны и бродить взад-вперед,
расшибая лоб о стеклянные глаза свихнувшегося
мегаполиса.
Нашел, кому сушить слёзы и обиженно надуваться,
когда не обращают, тем более что это не слезы,
а пот.
Плакать слезами здесь давно разучились.
(И не загибай травинки вопросами – не знаю.
Наверное, нам не выгодно.)
Нашел, из чьего открытого окна вытягивать
красную занавеску и выдавать ее за
алый парус счастья,
ибо паруса счастья не бывают за…латанными.
Нашел, кому свистеть об удаче, поджидающей
за первым же крутым поворотом судьбы,
ибо мы давно сыты крутыми поворотами,
а на прямых трассах даже через телескоп ничего,
кроме баннеров смерти, не видно.
(да-да! баннеров смерти и
безмозглых мигалок «Выхода нет»).
Нашел, где разгонять тоску и рвать теплую,
вихрастую бороду о железные леса бетонных монстров,
гигантскими надгробиями вставших
на недобитое тело города и перекрывших тебе
путь к морю, а мне - к Храму.
Нашёл, где выискивать переулки живых душ,
влетать в них молодым сквознячком и тут же слабеть
в подавляющем потоке встречного запаха
нафталина и плесени, ибо это не переулки, а тупики,
заваленные рухлядью недвижимого ханжества
и знаменами приснопамятных поражений.
(иди ты к черту! я не изощряюсь – я так знаю!).
А ещё я знаю, что если ты улетишь назад, на Луну…
(не мни мою занавеску, балбес!
что такого сверхъестественного я сказала?
ах, да! !
помню-помню свои слова –
«умеющие падать не летают».
Так это было давно и…,
и к тому же: разве ты упал умело?).
…Если ты вернешься на Луну, а потом упадешь
вон там,
за хитроумным горизонтом,
посреди притворившегося голубым моря и, нагнав
крутую волну, поставишь его на ребро,
то ты увидишь…
Настоящее!..
Увидишь настоящий цвет моря,
ибо увидеть его можно только с ребра.
открывшаяся суть будет черной, серо-буро-
-малиновой,
горькой, холодной, но она будет
Нас…то…я…щей...
А там, где видно Настоящее, непременно увидится и
Будущее, мерцающее по всему периметру
бесконечного горизонта
зелеными глазами спасательных маяков Веры,
Надежды и Любви – «выход», «выход», «выход»!..
(Изыди, возмутитель невозмутимого!
Нашёл, куда свалиться...).